После этого полковник взял ружье на изготовку и взвел курки.
Толпа внезапно отхлынула, а затем рассыпалась и разошлась по сторонам; Бэк Гаркнес со смущенным видом улепетывал следом за нею. Я мог бы остаться, если бы мне захотелось, но у меня такого желания не было.
Добравшись до цирка, я принялся бродить вдоль задней стороны палатки до тех пор, пока пристав ленный к нему сторож не прошел мимо, а затем, слегка раздвинув полы, юркнул в палатку. При мне имелись, кроме золотой монеты в двадцать долларов, еще кое-какие деньги, но я решил лучше их приберечь, зная, что на чужбине деньги могут, пожалуй, пригодиться на что-нибудь более серьезное. Благо разумная бережливость вообще предпочтительнее мотовства! Я не прочь уплатить при случае деньги за билет в цирк, если нельзя устроиться как-нибудь иначе, но тратить деньги зря считаю совершенно излишним.
Цирк был и в самом деле прекрасный; я в жизни своей еще не видел такого великолепного зрелища: артисты выезжали на арену попарно: джентльмен рядом с леди. Мужчины были в рубашках и панталонах, на босую ногу и без стремян. Они ловко и непринужденно сидели в седлах; дамы же отличались не обыкновенной белизной и ярким румянцем; все они казались красавицами и были разодеты, как настоящие королевы — платья их, сплошь усыпанные бриллиантами, должны были стоить многие миллионы долларов. Всех таких парочек выехало до двадцати. Я в жизни своей никогда не видал ничего более прелестного и очаровательного. Одна парочка за другой вспрыгивала в свои седла и принималась стоя грациозно мчаться галопом вокруг арены; артисты казались при этом такими рослыми, ловкими и стройными, а головы их равномерно колыхались вверх и вниз, чуть не прикасаясь к самой крыше шатра; розовые платьица артисток, в свою очередь, нежно и изящно колыхались вокруг бедер, придавая им вид очаровательнейших зонтиков.
Все более ускоряя аллюр, они мчались вокруг арены и принялись танцевать в седлах, поднимая попеременно то одну, то другую ногу; лошади неслись в карьер, все более наклоняясь к середине. Режиссер ходил все время вокруг среднего столба, пощелкивая бичом и покрикивая: «Гоп! Гоп!» — а клоуны позади него отпускали самые забавные шутки. Под конец все побросали поводья; артистки, словно сговорившись, подбоченились, артисты же сложили на груди руки, а лошади понеслись после того еще быстрее и мчались словно бешеные. Затем все они, одна за другой, начали прыгать сквозь обруч; тогда артистки и артисты оборачивались к публике, отвешивая ей грациозный по клон, и уезжали за кулисы. Все зрители в восторге хлопали в ладоши и кричали: «Браво!»
Артисты и артистки цирка проделывали самые изумительные штуки, а клоун держал себя так забавно, что все мы чуть не поумирали со смеху. На каждое слово режиссера он мгновенно отвечал забавнейшею остротою, какую только можно было себе представить. Я никак не мог сообразить, откуда у него все это берется и как это он может, не задумываясь, выпалить сразу такую шутку, какую я был бы не в состоянии придумать, кажется, и за целый год. Тем временем какой-то пьяный, сидевший в местах для зрителей, полез через барьер на арену, объявляя, что тоже хочет прокатиться верхом и доказать, что умеет ездить не хуже кого другого. Капельдинеры хотели его задержать, но он не хотел их слушать и поднял такой скандал, что представление приостановилось. Публика принялась кричать и насмехаться над пьяным, а он тогда взбеленился, начал ругаться и жестикулировать самым ужасающим образом. Это вызвало волнение среди зрителей: многие повскакали со скамеек и бросились к арене с криками: «Бей его! Вышвырнем его вон!» Одна или две женщины взвизгнули; режиссер счел тогда необходимым вмешаться и обратился к публике с маленькой речью, в которой выразил на дежду, что никакого скандала не произойдет. Он добавил, что согласен позволить подвыпившему зрителю прокатиться на лошадке, если только этот джентльмен окажется в состоянии держаться в седле и обещает более не шуметь. Речь эта всех рассмешила и успокоила. Пьяному подвели лошадь, и он кое-как на нее вскарабкался. В то же самое мгновение, однако, лошадь взвилась на дыбы, принялась мчаться и делать отчаянные прыжки, несмотря на энергичные усилия двух конюхов, ухватившихся за поводья. Пьяный испуганно обхватил лошадь за шею, но при каждом прыжке ноги его взлетали в воздух. Вся публика поднялась с мест, кричала и хохотала до слез. Наконец, несмотря на все усилия конюхов, лошадь вырвалась у них из рук и помчалась как бешеная вокруг арены, волоча за собой пьяного, который лежал или, лучше сказать, висел у нее на шее, причем одна нога чуть не цеплялась у него за землю. Затем он перевалился как-то на другую сторону, так что у него свесилась другая нога. Публика положительно помирала со смеху, но мне положение бедняги вовсе не казалось забавным, так как я понимал, что оно до чрезвычайности опасно. Вскоре, однако, пьяному удалось утвердиться в седле и взять в руки поводья. Правда, он еще покачивался немного из стороны в сторону, но в следующую минуту он уже вскочил на спину лошади, бросил поводья, скрестил на груди руки и стоял, выпрямившись во весь рост, на крупе мчавшегося во весь опор коня. Вид у него был теперь такой само уверенный и спокойный, что никто бы не заподозрил в нем человека, за минуту перед тем бывшего пьяным. В следующее мгновение он принялся, стоя в седле, раздеваться и бросать свои платья на арену; он про делывал это до такой степени проворно, что одежды так и мелькали в воздухе. Таким образом он скинул с себя семнадцать полных костюмов и оказался, на конец, стройным красивым молодым человеком, одетым в изящный, пестрый, восемнадцатый костюм. Тогда, подобрав с земли хлыстик, он заставил своего коня выделывать самые невообразимые штуки и под конец, соскочив с лошади и раскланявшись с публикой, выкинул ловкое антраша и исчез в уборной. Все зрители просто выли от изумления и удовольствия.
Режиссер объяснил тогда, что его провели самым непростительным образом; вид у него при этом был такой грустный, что я в жизни своей не встречал более опечаленного и пристыженного человека. Оказалось, что это был один из артистов его собственной труппы, который выдумал устроить эту проделку, не посвятив в нее никого из своих товарищей. Я был тогда в достаточной степени наивным, чтобы поверить его словам, и, кажется, не согласился бы и за тысячу долларов чувствовать себя на его месте. Возможно, что существуют на свете цирки более великолепные, чем этот, но мне лично до сих пор еще не случалось с ними встречаться. Для меня и этот цирк достаточно хорош, и если судьба сведет нас когда-нибудь вместе, то он может рассчитывать, что я каждый раз, так или иначе, буду присутствовать на его представлениях.
