прав потомков таких людей, как Пожарские, Ромодановские, Шереметевы, создавшие Россию и положение Романовых!
Выводя из низов общества других людей – Биронов, Разумовских, – фаворитизм работал в том же направлении. Эта вторая работа, хорошая или дурная, целиком отвечала взглядам и вкусам нового государя. Вот каким образом он извлек из нее пользу.
Сразу после его вступления на престол был принят ряд мер, направленных именно к предупреждению введения «недостойных элементов» в эту самую среду, внезапно принятую под защиту против дальнейших унижений: зависимость всякого нового возведения в дворянство от специального разрешения государя для каждого отдельного случая; создание гербовника; строгая и тщательная фильтрация. В соответствующих указах дворянство называется «центральным столпом» политического здания, переустройство которого предпринял преемник Екатерины, естественной поддержкой престола и государства. Значит, реформатор отворачивался от прошлого и отвергал свою собственную программу? Нисколько! Второго января 1797 года он росчерком пера упразднил в жалованной грамоте дворянству 1785 года пункт 15, освобождавший это сословие от применения к нему телесного наказания. Он сделал это косвенным путем: дворянин, признанный виновным в преступлении, влекущем за собой лишение гражданских прав, действительно лишался этого преимущества. В таком случае он мог быть подвергнут кнуту и клеймению. Следствие это и равнялось для тех, кого оно касалось, утрате одной из их самых ценных льгот.
Во время пребывания императора в Москве за дворян вступился митрополит Платон. Платон был плохо принят, и четвертого мая дворянство лишилось также права, предоставленного одному ему, подавать коллективные просьбы государю, Сенату и губернатору. В то же время недавно приравненные к дворянам в отношении освобождения от наказаний, лица духовного звания и представители купеческих гильдий разделяли их опалу. Ведь Павел выказывал твердое стремление к уравнению в правах: всех под один закон и под один кнут! В течение года было шесть случаев применения нового режима; даже на долю одной дворянки пришлась дюжина ударов.
Очевидно, замечая с этой стороны знаки нерасположения, государь решил обуздывать недовольных всеми мерами. В 1799 году он отменил дворянские губернские собрания и велел избирать судей этой инстанции в уездах. Это было нечто вроде голосования по округам, заменившее баллотировку департаментских списков, с явным намерением уменьшить значение избирательных коллегий и поставить их ниже. Такое же дробление было введено в дворянские списки, вероятно, для того, чтобы внесенные в них меньше чувствовали свою силу. Число избирателей и избираемых оказалось ограниченным указом от 15 ноября 1797 года, исключавшим отовсюду дворян, которые подверглись увольнению с военной службы. Увольнения были очень часты, однако 14 января 1798 года эта мера была распространена на все гражданские должности.
В 1800 году «устав о банкротстве» преследует развитие этой системы в области экономической. Судебные дела, касающиеся задолженности дворянских имений, были сосредоточены в управлении Сберегательных советов. Таким образом, кредит помещиков сразу был сокращен и подчинен контролю правительства. Павел признавал в высшей степени тяжелым финансовое положение этого класса, в котором царствование Екатерины действительно развило гибельным образом любовь к чрезмерной роскоши и разврату. Однако с этой стороны фискальная политика государя не допускала ни малейшей пощады. Недоимки, большей частью прощенные крестьянам, безжалостно взыскивались с помещиков. Утратив даже право назначать членов уездного суда, дворянство сохраняет обязательство содержать эти суды!
Это война, казалось бы, беспощадная. Но в самый разгар неприязни и без всякой связи с ней был сделан шаг в совершенно другом направлении: 18 декабря 1797 года по инициативе Павла был учрежден «Банк вспомогательный для дворянства», в котором князю Алексею Куракину пришлось потерять, может быть, не деньги, а кое-что другое. План учреждения был если не разработан, то, по крайней мере, проведен под покровительством любимца Нелидовой, которого нельзя было бы заподозрить в недоброжелательных намерениях в отношении своего сословия, и целью предприятия, несомненно, было восстановление благосостояния нуждающихся лиц, предоставляя им возможность распоряжаться своим имуществом при наиболее выгодных условиях и лучше всего приспособленных к тому, чтобы спасти их от власти ростовщиков.
Ссуды выдавались на двадцать пять лет, в размере от 40 до 75 рублей на душу, смотря по местной стоимости залогов, принимаемых банком, ежегодный взнос – шесть процентов, включая сюда и самые проценты и капитальное погашение долга, что уплачивалось билетами этого же банка, приносившими, в свою очередь, пять процентов, вследствие чего их курс повысился сравнительно с номинальной стоимостью; принимая во внимание местные условия кредита, это было почти благодеянием. Не хотел ли Павел расставить ловушку заемщикам и ускорить таким образом их разорение? Это вовсе недопустимо. Этот результат должен был неизбежно получиться на опыте, и некоторые его предвидели. Но создатель учреждения не мог иметь подобных расчетов: он вкладывал в это предприятие слишком большую часть своего собственного состояния.
Начав свои операции первого марта 1798 года, банк в несколько месяцев роздал на пятьсот миллионов рублей (более двух миллиардов франков) билетов, которые, вследствие повышенного курса, тотчас же при размене потеряли от десяти до двенадцати процентов, и аристократическая клиентура учреждения в большинстве случаев безрассудно промотала эти деньги, утратившие свою настоящую цену. Но, делая заемщиков еще более нуждающимися, нежели раньше, а потому несостоятельными, предприятие влекло и для самого залогодержателя, в данном случае государства, не менее гибельные последствия.
Павел, по всей вероятности, увлекся этой известной нам тенденцией играть роль попечительного божества. Подобно худшим демагогам того времени, – или настоящей минуты, – им овладела мечта быть всемирным государством-Провидением, и, не будучи в состоянии «сдержаться», он пожертвовал ради нее своими желаниями и предубеждениями.
Здесь, как и во всем, он, разумеется, не отдавал себе ясного отчета. В толпе своих «служителей» ему нравилось видеть и выдвигать вперед цвет аристократии. Но, с другой стороны, эта фаланга, отличаемая таким образом от остального большинства, тревожила его своими претензиями и нравами, носившими на себе неприятные следы развращающего благоволения Екатерины, а также спешно привитого к ее варварству лоска западной цивилизации; нарядная, порочная и пропитанная вольтерианством, она была ему попросту антипатична. Кроме того, он жаждал популярности, и не было никакой надежды добиться ее в этой среде, которой его понятия о власти, его поступки и даже приближенные, от Аракчеева до Кутайсова, были одинаково противны. Наконец, будучи несравненно больше, чем он сам думал, последователем Монтескье, Беккария и даже Руссо, он не мог не быть на свой лад гуманным покровителем слабых и защитником несчастных. Записки к Марии Федоровне, написанные им во время поездки по провинции, красноречиво обнаруживают его сокровенные чувства в этом отношении:
«Mourom,
