class="p1">Быстро соскучившись в Лоде, прежняя фаворитка попросила разрешения вернуться в Петербург. Павел ответил на ее просьбу в любезных и даже «чувствительных» выражениях, но не оставил своих новых знакомств и новых удовольствий. Напрасно Мария Федоровна пыталась вернуть его к прошлому: Кутайсов и княгиня Гагарина, Пален и Панин составляли надежную стражу. Обещав однажды присутствовать на приеме императрицы, где он знал, что встретит своего прежнего кумира, он в последний момент дал знать, что не придет.
Из переписки императрицы и ее подруги, по письмам, относящимся к этому времени, видно, впрочем, что обе они были одинаково неспособны разобраться в осторожной и искусно замаскированной игре их общих врагов. Они наперерыв восхваляли тех же самых Палена и Панина, вторые уже составляли заговор на жизнь нежно любимого ими существа! Нелидова за этот период преждевременно состарилась; лицо ее покрылось морщинами и стало восковым, с землистым оттенком, однако она на одиннадцать лет пережила Марию Федоровну, но уже не покидала больше Смольного монастыря, где и кончила свои дни в 1839 году.
Что касается княгини Гагариной, то она сошла в могилу раньше своей соперницы и скончалась в 1805 году после несчастных родов, в которых умерший четыре года назад Павел, так же как и ее супруг, были не при чем. С легкой снисходительностью, свойственной идеям и нравам эпохи, «желая ей добра, с тех пор как она лишилась своего прежнего положения», невестка Павла, став императрицей, выражала сожаление фаворитке, сообщая об ее кончине маркграфине Баденской, и в то же время упоминала о связи покойной с князем Борисом Четвертинским, братом знаменитой Марии Антоновны Нарышкиной, которая была любовницей императора Александра. Несчастные роды, по ее словам, и явились последствием этой связи.
С такими-то приближенными шел Павел навстречу своей трагической судьбе, пытаясь не только управлять, но и пересоздать свое огромное государство.
Глава 4
Внутреннее управление. Несостоятельность программы
I
Что касается предстоящих реформ, то, говоря откровенно, Павлом был заготовлен в момент получения власти лишь проект военной реорганизации. Плохо задуманный в своем целом и недостаточно изученный в подробностях, этот плод его измышлений – или внушений Петра Панина – был доведен до достаточной степени если не совершенства, то зрелости; но, в виде намерений, неопределенных планов и неясных мечтаний, Павел прибавлял к нему очень честолюбивую программу. Определенным в ней было только одно – это твердое желание все изменить, и этого оказалось для него достаточным, чтобы явиться в роли всеобъемлющего преобразователя. Мы увидим, как и с какими результатами.
Для страны, обязанной Екатерине таким усилением могущества и престижа, царствование ее, по выражению, ставшему с недавних пор общераспространенным, было периодом осуществлений. Подготовленные Алексеем Михайловичем, резко проведенные его сыном, основы новой политической и социальной жизни, приближавшейся к западным образцам, медленно направлялись при Елизавете к известной законченности. Их процветание мать Павла поставила себе главной задачей. Она не старалась вводить в это наследие слишком много других преобразовательных начал. В этом отношении она доводила свою предусмотрительную сдержанность до того, что отрешалась от своих личных намерений и стремлений. Осуждая в теории крепостное право, она на практике оставила его неприкосновенным; она даже усилила его, призвав владельцев крепостных к роли правящего класса. Это произошло потому, что, кроме них, она не находила никого, из кого можно было бы образовать общество в широком смысле слова.
Она, конечно, не думала, чтобы такое положение вещей могло оставаться вечным. Она приложила все старания к образованию третьего сословия, но вовсе не думала, что, даже в такой молодой стране, можно все сделать сразу. Она оставляла известную долю будущему и отваживалась на новшества лишь понемногу и в форме зачатков, которые должны были затем, в свою очередь, медленно совершенствоваться, применяясь к среде, куда она их вводила, и идя в уровень с ее развитием. Она была решительной оппортунисткой, выказывая также, особенно во второй половине своего царствования, постоянное стремление щадить эту «chair vivante», над которой она знала, что работает. Таким образом, она и распределила на двадцать один год проведение огромной административной реформы, намеченной в 1775 году. Устройство пятидесятой губернии – Слонимской, – явившееся следствием нового разграничения областей, относилось уже к 8 августа 1796 года.
Она, без сомнения, могла бы сделать больше и лучше, если бы ей не мешала несчастная любовь к тщеславию и еще больше страсть к авантюрам, которой обязана, правда, началом своей необыкновенной судьбы. К ее несчастью, она слишком долго царствовала. К концу жизни, состарившись и имея плохих сотрудников, она утратила вместе с чувством меры и должное понятие о равновесии. Обнаружилось все возрастающее несоответствие между непрерывными новыми начинаниями, в которые она давала себя завлечь, и действительными силами страны, которые при этом растрачивались и отвлекались от своей прямой работы. В то же время административный аппарат, после долгого действия под регулярным управлением ее очень сильной и вместе с тем мягкой руки, попавшей теперь в напряженную работу, и другие руки, менее опытные, портился: хищения и всякого рода злоупотребления в военном ведомстве, наличный состав которого существовал только на бумаге; полная дезорганизация во флоте, в котором сохранились лишь остатки эскадры, гнившие в портах; более одиннадцати тысяч дел, застрявших в Сенате; беспорядок, произвол и нищета повсюду. И тем не менее в то время, когда Зубов не мог придумать другого средства помочь финансовой нужде, как перелить медную монету, повысив ее номинальную стоимость, его покровительница затеяла экспедицию в Персию и делала вид, что подготовляет вмешательство, направленное против революционной Франции!
Однако ответственность за окончательный итог нельзя взвалить на одни ошибки и слабости государыни. Причину этого нужно искать глубже. Роковым было то, что брошенные раньше времени и неудачно в современную цивилизацию и мировую политику, без соответствующих материальных и моральных средств, Россия и ее руководители, как это еще и теперь с ними случается, временами не могли справиться с непосильной тяжестью возложенной на них задачи, и действительность на мгновение вознаграждала себя за их слишком высокомерные мечты. Этого-то и не сумел понять Павел, прирожденный идеалист, что и было его первой и самой главной ошибкой.
Было бы простительно, не выступая слишком непочтительным судьей царствования своей матери, в общем славного и производительного, по крайней мере, сознать необходимость исправления, в пределах возможного, его ошибок. Он считал все возможным, а именно все сделать сразу и все исправить, – силой того абсолютного идеала, который он носил в себе, противопоставляя его решительно всему существующему. Не довольствуясь устранением неудобств и опасностей положения, в котором он нашел государство, он
