Соломон Коэн семенил за нами на почтительном расстоянии. Он то и дело останавливался, пытаясь завязать платок на голове и при этом как-то удержать полотно на своих костлявых бедрах. Нам пришлось подождать его, прежде чем зайти в потельню.
— Отдышитесь, успокойтесь, — попросил Лукас. — Надо выбросить из головы все ненужное. Думайте только о том, как хорошо вам сейчас будет. Как хорошо избавиться от грязи. Как хорошо смыть с себя грех убийства. Как хорошо заново родиться.
Слушая его, я глядел вниз и видел свои босые ступни. По ноге бежал муравей, останавливаясь, вертя головой и снова перебегая вперед и вверх. Я уже поднял другую ногу, чтобы пяткой раздавить наглеца, но вместо этого почему-то наклонился и осторожно стряхнул его краем полотна. Муравей был местным жителем, а я всего лишь пришел к нему в гости, без приглашения, но ненадолго.
Мы сидели на мокрых лавках в темной комнате с голыми стенами и огромной печью. Лукас плескал воду из деревянной бочки, и воздух густел на глазах, превращаясь в мягкий, обжигающий пар. Пот выступил на моих плечах крупными бусинами и градом сыпался с лица.
— Ты хорошо потеешь, — сказал Лукас. — У тебя крепкое сердце и быстрая кровь. Твои дети будут здоровыми. И проживешь ты долго.
— А я? — спросил Соломон Коэн.
— А ты сядь на пол, там полегче тебе будет.
Лукас встал возле печи и принялся хлестать себя мокрыми вениками. Листья прилипали к его малиновой спине. Удовлетворенно крякнув, он отложил веники в бочку. Джуд, а потом и мы с Коэном, постепенно привыкнув к темноте и жару, повторили это ритуальное самобичевание. Чем сильнее я пытался хлестнуть себя, тем приятнее были эти удары размягченных ветвей.
Пропотев и покрывшись клейкими листьями, мы вышли из бани и один за другим спрыгнули в ледяную воду запруды. Я подумал, что мое крепкое сердце не выдержит таких испытаний, но ритуал был не слишком жестоким — в воде полагалось остывать всего несколько секунд. Когда же мы выскочили на берег и завернулись в свои горячие простыни, все вокруг казалось обновленным — на сияющем небе застыли ослепительно белые пушинки облаков, а под ногами блестела изумрудная трава, и все это я видел, казалось, впервые в жизни.
Лукас разглаживал ладонями бороду, выжимая из нее воду, и с ласковой улыбкой оглядывал нас.
— Кто хорошо потеет, тот живет долго, — говорил он. — Когда я жил в Джорджии, там случился мор. Болотная лихорадка за три дня сводила человека в могилу. Вымирали целые семьи, и белых, и негров. А мы уцелели, хоть и болели вместе со всеми. И детишки мои переболели, а они совсем маленькие тогда были. Энни и трех лет не исполнилось. Но и она уже сама в баню бежала каждый вечер. Я баню в землянке устроил. Очаг каменный сложил, трубу из коры связал. Вернешься с поля, и сразу в баню. Не ешь, не пьешь, а поскорее огонь разводишь. Пропотеешь, обмоешься, потом можно и за стол. Так и выжили.
— Впервые слышу о таком лечении, — сказал Соломон Коэн.
— Баней и не такое лечат, — снисходительно ответил Лукас. — Над нами тогда соседи смеялись, когда я их звал попариться. Летом и без того жарко, да еще лихорадит, пот прошибает с головы до ног. А я их зову пропотеть. Смеялись над нами, думали, что мы дурные. Смеялись, пока сами не слегли. А через неделю нам же их хоронить пришлось. Так и остались мы совсем одни. Однажды утром вышли на огород, а вокруг никого не видно. Ни души. Только смрадом тянет со всех сторон. Пришлось нам всей семьей в могильщики записаться. Целыми днями копали да отпевали.
— Бедные дети, — сказал Коэн. — Хорошо, что они не понимали тогда всего ужаса.
— Все они понимали, — сказал Лукас. — А ужаса не было. Дело житейское. Все там будем. Плохо, что девки без подружек остались, и Питеру не с кем было больше драться. Но мы все равно собирались уходить из тех мест. Когда мор прошел, не стали мы судьбу искушать. Перезимовали, да и подались на новые земли. А уж здесь, на новой земле, первым делом выстроил я баню. И жили в ней поначалу, пока первый дом не поднял.
Лукас любовно оглядел покосившуюся избушку:
— Ничего, уже и внуков в ней принимал. Бог даст, и правнуков приму.
Мы еще дважды повторили очистительный ритуал и переоделись в белые крестьянские одежды.
Соломон Коэн так и не уговорил старика, и тот не разрешил ему фотографировать. Ему не дали даже подняться по склону горы, когда он пожелал полюбоваться оттуда видом на долину. Эти ограничения, однако, не испортили его настроения, и фотограф сидел с нами за столом под деревом, пил душистый лиственный чай и ел мед ложкой, приговаривая: «Как хорошо, как замечательно». — «Да, неплохо», — отвечал я, и Джуд кивал согласно.
Нашу размеренную и содержательную беседу прервал рыжий мальчишка, прибежавший с фермы. Он припал к уху Лукаса, чтобы сообщить старику что-то важное и секретное.
— Вот и гости пожаловали, — сказал старик.
— Что, Крис вернулся? — спросил я.
— Нет. Землемеры. Переходят реку, скоро они будут здесь.
— Ты позвал людей? — спросил Джуд.
— Люди сами пришли.
Глава 16. ПЕРЕВОРОТ
Федеральный маршал Энди Баррет весьма гордился тем, что дожил до сорока лет. Он пережил всех своих приятелей, с кем когда-то бил бизонов и проводил караваны через Индейские Территории. Был он седым, невысоким, склонным к полноте. На его круглом, добром лице всегда держалась приветливая улыбка. Она легко превращалась в прощальную, когда маршалу приходилось отправлять кого-то на виселицу. В его спине, между лопатками, сидела пуля, которую не решился извлечь знакомый ветеринар, а до хирурга Баррету все недосуг было добраться. Из-за этого комочка свинца у маршала все чаще случались внезапные приступы боли то в руке, то в ноге. Чтобы не беспокоить пулю, он в последнее время старался поменьше ездить верхом и обзавелся легкой двуколкой на резиновом ходу. Но сегодня он где-то оставил свой экипаж и к полицейскому участку Крофорд-Сити его подвез Фримонт.
Сам Фримонт остался сидеть в коляске, а Баррет, приветливо поздоровавшись с Крисом и архитектором Беллфайром, прошел внутрь офиса.
Все охранники, которых Маккарти поставил под ружье, разошлись. С Лысым Маком остались только двое, и теперь маршал Баррет мог начать важный разговор.
— Занял круговую оборону, Маккарти? Хочешь, я угадаю, от кого ты собрался отбиваться? От Фримонта. Верно?
— Энди, вы всегда все знаете раньше меня, — Лысый Мак почесал переносицу. — А я, кажется, опять все узнаю последним.
— Скажи мне, Маккарти, где сейчас инженер Скиллард?
Шериф засопел.
— Не знаю.
— А жаль. Я хотел бы с ним поговорить. Очень важный разговор. Но, как я слышал, он сейчас вроде бы у индейцев?
