заводы отпускали, сколько понадобится ей, железа и пороху. Вместе с тем козаки
жаловались на королевских чиновников, которые не только выгоняют Козаков из
шляхетских имений, но не допускают их жить и в имениях королевских, так что
множество Козаков выселилось уже с женами и детьми к московскому Белгороду.
„Это потому (писали козаки), что нам не дозволяют иметь усадеб и жилищ в
городах, не дозволяют торговать горелкою, пивом, медом; даже на свадьбы и крестины
не позволяют нам курить и варить напитков. А тут еще паны старосты, поссорившись,
наезжают один па другого, и в своих наездах бьют Козаков. Между тем дворы,
оставшиеся по смерти Козаков, умерших на королевской службе, поступают в
распоряжение панов старост и подстаростиев, которые грабят козацкое имущество,
выгоняют козацких вдов, и даже престарелых, неспособных уже к службе стариков
бранят, грабят и обижаютъ".
То было время преследования старого митрополита молодым, убогого инока
богатым паном в белом клобуке. Исаия Копинский, вытесненный из Михайловского и
Мгарского монастырей, скитался уже, преогорченный и беспомощный, среди того
народа, которому он отдал всю жизнь, и своими сетованиями будил недовольство
сильными мира сего в сердцах не только обиженных ими, но и завистливых к ним
людей.
Одновременно с ним странствовал берестовский игумен, Афанасий Филипбвич, на
больших расстояниях между Варшавою, Москвой, Киевом и Литовскою Брестью. Этот
инок, полупомешанный на нынешний взгляд, но вдохновенный свыше на тогдашний,
видел небесные знамения, предвещавшие погибель унии, которой он приписывал все
ссоры панов с панами, мещан с мещанами, жолнеров с жолнерами, и заподазривал в
пристрастии к ней даже тех, которые, под предводительством Петра Могилы, отвоевали
у униатов несколько церквей и монастырей.
.
201
И теми же самими дорогами скиталось без пристанища по всей Малороссии
множество низшего духовенства, „удеспектованнаго“, как выразился Филипович,
новым митрополитом, и за кусок хлеба платило самыми возмутительными слухами об
утеснении православия. Умы неученых, но тем еще больше приверженных к старым
порядкам попов, монахов и набожных мирян были раздражены переворотом в
церковной иерархии, который нам представляют продолжением деятельности
Борецкого и его афонской школы. Православная шляхта не называла Петра Могилу
митрополитом до самой смерти Копинского; а между тем о нем повторялись везде
такие рассказы: что он брал приступом православные монастыри, точно иноверец; что,
выхлопотав себе привилегию на монастырь и вломившись в него с пушками, как в
неприятельскую крепость, допытывался у монахов денег побоями; что престарелых и
слепых игуменов, после побоев, клал живыми в гроба, и позволял себе над
непокорными его веленьям чернецами такую тиранию, какую когда-либо видывали в
монастырях. Один из православных панов, спасавшийся от Хмельнитчины в
Печерском монастыре, вписал в свой дневник местное предание, что слуги Петра
Могилы схватили в Михайловском монастыре самого Копинского и, перекинув, точно
какой мешок, через коня, привезли в Печерский монастырь.
Больше из ненависти к иноплеменному владыке, господствовавшему открытою
силою, нежели на основании точных известий, попы и чернецы шумели по всей
Малороссии, что Могила идет путем Рогозы, Терлецкого, Потея, а полубезумный от
огорчений, дряхлости и нищеты Копинский писал к разлученной с ним братии
Мгарского монастыря,—будто-бы польский король с панами своей рады и
арцыбискупами постановил на сейме уничтожить православную веру в Польской и
Литовской земле, обратить православные церкви в римские костелы, упразднить
монастыри и вывести русские книги; будто бы Петр Могила отпал от христианской
веры и благословлен от римского папы в патриархи; причем будто бы Могила дал
польским панам и арцыбискупам клятву сохранять один вид христианской веры, а
между тем христианскую веру своим учением попрать и всю службу церковную вместе
с римскою верою уставить по наказу римского папы.
Казалось бы, козакам, столь тесно связанным, судя по некоторым их
демонстрациям, с церковью, следовало бы, при сем удобном случае, упомянуть об
опасности, грозившей православию.
26
202
.
Но они, во всю войну 16S7 и 1688 годов, ни в просьбах на сейм, ни в жалобах,
подаваемых королю и коронному гетману, ни даже в сношениях с частными лицами, не
обозначили черты, которою обыкновенно характеризуют у нас козацкие бунты. Между
тем это была первая козакошляхетская усобица, о которой дошла до нас, игрою случая,
весьма обильная переписка не только Козаков с их противниками, но также и людей,
посторонних козацким интересам, однакож интересовавшихся вопросами церкви и
экономическим бытом польскорусского общества в Малороссии.
Совокупность всех оффициальных и частных письмен десятилетней эпохи,
предшествовавшей бунту Хмельницкого, представляет борьбу малорусского
духовенства и малорусских мещан с папистами за религиозные и экономические
интересы церкви с одной стороны и борьбу землевладельцев с разбойно-номадным
элементом за успехи сельского хозяйства—с другой. Козаки в глазах не только
католической, но и православной шляхты, являются, если не наемниками воюющих
между собою светских и духовных панов, то партизанами какого-нибудь атамана,
который сзывал их под свой бунчук, то против оплошных Татар и Турок, то против тех
властей, которые не давали им свободно заниматься добычным промыслом. По
отношению к Полыпе, они являются такими точно удальцами и разбойниками, какими
были Хлопки Косолапы по отношению к Москве, с тою только разницею, что
единоначальный характер московского общества не допускал домашней орды
образоваться в подобие вольного рыцарства ни по украйнам государства, ни на Дону.
На просьбу реестрового козачества о расширении прав его последовало решение,
показывавшее, что правительство не намерено потворствовать ему ни в чем. По
исчислению „скарбовых людей®, козакам следовало доплатить жолд за три, а не за
четыре года. Именем короля им отказывали в позволении брать с заводов запасы для
артиллерии, отказывали в праве покупать в городах места для поселения и в праве
заводить собственные винокурни и пивоварни; наконец, объявили, что в козацкий
реестр будут вписываемы только люди, аттестованные панами старостами, и сделали
козакам выговор за то, что они своевольно селятся в Корсуни, возбуждая в своем
войске неудовольствия на распоряжения местного старосты.
Озлобленные таким решением козаки собрали в апреле 1637 года раду между
Русавою и Кагарлыком. Перед созванием рады
.
203
пущена была по всем козацким околицам „поголоска*, будто бы король будет
воевать с турецким султаном, и для того призовет на службу всех желающих сделаться
козаками. Охотников до козацкого промысла было в Малороссии так много, что в раду
собралось более 10.000 человек, и эти десять тысяч угрожали превратиться в двадцать,
в тридцать и более.
Королевские коммиссары, подольский воевода Станислав Потоцкий и черниговский
подкомории Адам Кисель, предупреждая разлив козачества, поспешили явиться среди
рады с скарбовым писарем, который привез наконец козакам жолд. Но они тотчас
заметили, что недоплата жолда служила реестровикам только предлогом к бунту.
Козаки грозили двинуться всею своею массою на Запорожье. Козаки готовились
оставить Королевскую Землю совсем и переселиться в Землю Царскую. Козаки
требовали, чтоб им вернули Корсунь для помещения войсковой арматы, и не хотели
возвратить четырех захваченных в Киеве пушек.
Коммиссары отклонили их требование советом — обратиться вновь к королю с
просьбою об их нуждах на ближайшем сейме, так как инструкция уполномочивала их
(коммиссаров) только на приведение Запорожского Войска в порядок. Они показывали
козакам отсчитанные уже деньги, и велели произнести присягу согласно Курѵковской
коммиссии. Но тут поднялся новый ропот. Довольно уже мы присягали*! кричали
козаки. „Довольно уже мы выполняли всего такого и теперь выполняемъ*!
„Паны молодцы* (сказал им тогда Потоцкий) „не доводите Речь Посполитую до
крайности. Если еще однажды обнажит она против вас меч, то обнажит его с тем, чтоб
изгладить и самое имя ваше. Пускай лучше эта земля заляжет у неё пустырем, пускай
