Дед и бабушка любили внука и всячески заботились о нем, поощряя его детские интересы – например, увлечение птицами, о которых он написал рукописную книгу, но все равно первые годы жизни мальчика изобиловали травмами. Последней стал отъезд из Белграда, в результате которого Андрюша полностью лишился мужского «присутствия» – сначала на два года в лагере для перемещенных лиц в Триесте, затем на некоторое время в Канаде, куда они эмигрировали. Не вполне справляясь с сыном, Ира отправила его в Сан-Франциско к сестре братьев Билимович и ее мужу в 1953 году, но они с ним тоже не справились, и ему пришлось вернуться в Канаду[263]. Тогда мать отдала Андрюшу в военную школу-интернат (Shattuck) в штате Миннесота, где, как он потом мне рассказывал, учился Марлон Брандо, которого туда отдали тоже ради дисциплины. Андрей чем-то походил на Брандо, точнее, на чувствительного бунтаря из его ранних фильмов.
Ирина Билимович с сыном. Белград (начало 1940-х)
Трудный, самолюбивый, не по годам развитый подросток нуждался в прочной семье, безусловной любви и понимании со стороны взрослых. Вместо этого в Триесте и Северной Америке он фактически стал бездомным – часто переезжал с места на место и все время был вынужден вписываться в новый мир. Мать его любила, но она еще была молодой красивой женщиной, занятой своей личной жизнью. В том, что Андрюша говорил о матери, я различала признаки обостренного эдипова комплекса, при котором сын желает смерти отца и безраздельной любви матери. Кто знает – может быть, подсознательно, а может, и сознательно, он чувствовал, что виноват в том, что отец умер. Его подростковая эмоциональная неустойчивость, возможно, и сулила дурное, но никому не могло прийти в голову, что у него обнаружатся преступные наклонности.
В военной школе Андрюша занялся борьбой и стал по ней чемпионом; получал награды за свои фотографии, но учиться не любил. Детское увлечение птицами перешло в увлечение реактивными самолетами и ракетами, о которых он тоже написал (по-английски) небольшую книгу (Jets and Missiles), на этот раз настоящую. В 1957 году ее опубликовало научно-популярное издательство Trend Books тиражом 125 тысяч экземпляров. Возможно, из рекламных соображений Ира рассказала канадскому журналисту, сколько лет было автору, когда он ее написал; издатели этого не знали, потому что Андрей скрыл от них свой возраст: какое издательство примет шестнадцатилетнего автора всерьез! Книжка с множеством фотографий, исторических и технических описаний самолетов, в том числе советских, рекламировалась по всей Америке и хорошо продавалась. Получив аванс в 1500 долларов (по тем временам большие деньги), мой троюродный брат купил автомобиль и приехал к нам в гости.
Если в первый приезд Андрея я тяготилась его привязанностью, то в этот раз мне было с ним очень интересно. Дело не в том, что Андрей стал красивее и умнее, – он стал другим. У него были фальшивые водительские права, в которых значилось, что ему двадцать один год, и подлинные, в которых значилось, что восемнадцать. Перед сном он клал под подушку пистолет (я обнаружила его случайно), который днем убирал в машину. Однажды в монтерейском лесу он выбил на дереве сердце пулями из этого пистолета, чем меня и восхитил, и испугал. Мне казалось, что я нахожусь в альтернативной, более увлекательной реальности, чуть ли не криминальной.
Волк-Андрей и я. Монтерей (1957)
Обсуждая с Андреем «Преступление и наказание», роман, который я тогда как раз впервые прочитала, я многое в этой книге поняла; особенно мне запомнились его слова о том, что Достоевский, несмотря на христианскую мораль романа, морализатором не был. «А конец романа и эпилог?» – спросила я, на что он ответил: «Эпилог – лишний». Еще он задался вопросом, подтекст которого я тогда не оценила: если поместить Раскольникова в современный Нью-Йорк, то как бы он себя повел? Он бы раздобыл пулемет, взобрался на Эмпайр-стейт-билдинг и стрелял оттуда!
Тайно прочитав дневник Андрюши незадолго до его отъезда, я поняла, что у него серьезные психические отклонения. В дневнике были невнятные, чтобы не сказать сумасшедшие мысли; вместо того чтобы предупредить кого-нибудь из взрослых, я промолчала – хотя что они могли бы сделать! Несмотря на это, Андрей оставался для меня тонким, пусть и неуравновешенным и жутковатым, молодым человеком. Меня же он считал наивной девочкой, которой я, конечно, по сравнению с ним и была. Я знала, что он влюблен в меня, но не понимала психологического подтекста этой влюбленности и скрытой в ней угрозы[264].
Она проявилась через полгода: в Торонто Андрей брызнул слезоточивым газом в лицо незнакомой ему молодой женщине, о чем писали в газетах[265], но попал за это не в тюрьму, а в психиатрическую клинику. (Там ему пытались измерить коэффициент интеллекта (IQ), но он оказался таким высоким, что не поддавался точному определению. По крайней мере, так писала Ира.) В 1960 году Андрей с двумя сообщниками ограбил банк в Торонто, намереваясь произвести «совершенное преступление» (perfect crime). Их действительно не поймали, но через несколько месяцев сообщники попытались ограбить другой банк и тут уж их арестовали; признавшись на допросе в предыдущем ограблении, они заодно выдали Андрея. Сначала его опять положили в психиатрическую больницу, но, установив, что он здоров, судили[266]. В результате Андрей получил четыре года, хотя мог получить больше.
Один священник-расстрига, преподаватель монтерейской Военной школы языков, рассказывал маме, что навещал Андрея в тюрьме и разговаривал с ним о его преступлении. Вспоминая Раскольникова, Андрей говорил, что он выше закона и воспользовался своим правом безнаказанно переступить через него! Его высказывания – свидетельство самоутверждения, тяга к которому овладела им, скорее всего, еще в детстве, о чем его дед писал своей сестре. Как мне теперь кажется, Андрей, ощущая себя брошенным среди семейных трагедий и военных невзгод, с ранних лет доказывал свое существование, что он есть, но с возрастом ставки повышались. Возможно, отчасти поэтому Андрей написал деду и бабушке о преступлении, которое совершил, и о его последствиях. В письме моей матери, однако, он объяснял этот безжалостный поступок желанием рассказать правду.
При всем этом Андрей очень любил своего дедушку; у меня сохранилось письмо от него, написанное после смерти моей бабушки в 1956 году, в котором он пишет: «…твой дедушка сейчас нуждается в самой искренней моральной поддержке, особенно от тебя и от Миши; пожалуйста, приложите все усилия на исполнение этой потребности».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
