- Сэр! По данным милорда Касселя, русские еще не получили германских предложений о Константинополе и компенсации в десять миллиардов золотых марок за причиненный германцами вред России...
Черчилль уже понял, куда клонит его секретарь.
- Очень разумно! - одобрил он невысказанную вслух идею Марша. - Я поговорю с Греем насчет того, чтобы царю в ближайшее время сообщили о том, что мы согласны, при известных условиях, предоставить России Константинополь... Надо дать Романову этот аванс, чтобы не соблазнили его посулы Вильгельма... У Петрограда надо потребовать взамен что-то существенное, например, отправки на фронт последних резервов...
Эдди почтительно молчал.
- Передайте в главный штаб мой приказ начинать планирование операций Средиземноморского флота по взятию с моря турецких укреплений в Дарданеллах и прорыву к Константинополю через Мраморное море... Пошлите вице-адмиралу Кардену, командующему флотом в восточной части Средиземноморья, телеграмму от моего имени с просьбой ускорить присылку его предложений по этой операции... Подготовьте все материалы для моего выступления с этим проектом на военном совете...
47. Петроград, февраль 1915 года
В один из темных февральских вечеров, когда за окном хлюпала промозглая петроградская слякоть, Насте было особенно тревожно и тоскливо. Дежурство в лазарете начиналось только на следующий день, тетушка уехала к какой-то своей старой знакомой, у которой на фронте убили единственного сына студента, ушедшего добровольцем. Отзывчивая Мария Алексеевна почла своим долгом на несколько дней переселиться к несчастной матери, чтобы разделить ее скорбь.
В квартире было плохо натоплено - истопника Савелия, поспевавшего потапливать печи целого подъезда, мобилизовали на войну, и он теперь маршировал на плацу Волынского запасного полка, с деревяшкой, изображавшей ружье. Кухарка Ефросинья пропадала с утра до вечера около этого плаца и почти не следила за хозяйством.
Самой Насте было безразлично, тепло или холодно в доме, есть ли на плите обед и поставлен ли к ее приходу самовар - апатия охватила ее после известия о том, что Алексей томится в плену у австрийцев. Много дней она проплакала, не отзываясь ни на ласковые уговоры матери, ни на мужественные утешения Марии Алексеевны, поседевшей за один день до снежной белизны. Но потом долг, возложенный молодой женщиной на себя - помогать раненым воинам, поднял ее на ноги и вернул к жизни, в которой главным сделался лазаретный ритм.
Сегодня на душе было совсем плохо, а пойти и поделиться своей тяжестью почти некуда. Из старых подруг в Петрограде оставалась одна лишь Татьяна Кожина, бывшая Шумакова.
Настя помнила последнее посещение салона Шумаковых, но сейчас даже атмосфера витийствующих политиканов казалась ей милее пустынного одиночества нетопленой квартиры. От Знаменской до Пушкинской - только перейти Невский. Настя решилась и через полчаса уже была у Кожиных.
Татьяна, видя огромные синие тени под глазами подруги, ее несчастный и расстроенный вид, завела Анастасию сначала в свою спальню, попыталась развлечь рассказом о собственных переживаниях, связанных с игрой на бирже Глеба Иоанновича. Ее супруг, как оказалось, покинул место службы в международном обществе спальных вагонов и получил по протекции известного финансиста Игнатия Порфирьевича Мануса выгодное место в его обществе вагоностроительных заводов. Сейчас, когда все посходили с ума от военных заказов, Глеб Иоаннович успешно следует примеру патрона и покупает исключительно акции тех же предприятий, на которые обращает внимание Манус. И вскоре эти заводы и фабрики получают контракты на поставки для армии. Акции, естественно, взлетают в цене.
Увидев, что эти дела совершенно не волнуют Настю, Татьяна замолкла на полуслове. До нее дошла вся глубина переживаний подруги, и голосом, неожиданно дрогнувшим, она спросила:
- Что с Алексеем? Неужели все так плохо?!
- Он в австрийской тюрьме... - еле слышно ответила Настя, - я очень боюсь за него...
Татьяна молча обняла подругу и прислонилась к ее плечу головой.
- У меня... - глухо сказала она в плечо Насти, - тоже все очень плохо... даже еще хуже!..
От удивления Настя тихонечко ойкнула.
- У тебя хоть есть надежда! Алексей - живая душа!.. - с горечью прошептала Татьяна. - А Глеб - это ходячая бухгалтерская книга, "дебет" и "кредит", два пишет - три в уме!.. И все время у него эти три копейки на уме!.. Ни о чем другом не говорит, не помышляет!.. И мысли у него копеечные.
Татьяна горестно умолкла.
Анастасия поняла, что Татьяне так же, как ей самой, нужно участие и доброе слово. Алексей хоть и далеко, но она его не потеряла. А Глеб Кожин рядом с Таней, три четверти суток проводил с ней, но оставался совсем чужим, словно бездушный манекен.
Они поплакали вместе, потом стали вспоминать довоенные годы и бурные идейные схватки на прежних шумаковских четвергах... Понемногу они рассеялись и, воспользовавшись Татьяниными запасами пудры "Коти", могли вскоре выйти к гостям. Как повелось, на четверг к Шумаковым пришли многие.
Уже энергично высказывался в углу гостиной, собрав группу внимательных слушателей, громоздкий и заросший до глаз депутат Государственной думы, как помнила Настя, либерального толка.
В другом углу просторной комнаты сложилась своя аудитория; во главе ее ораторствовал лысый и писклявый господин, громивший в прошлый раз носителей германозвучащих фамилий.
Стол был накрыт для ужина а-ля фуршет*.
______________
* Ужин или прием, когда едят стоя, не садясь за стол.
Несколько гостей уже паслись на тучной, не в пример прошлому, его ниве. Был четверг сырной седмицы, и по этому случаю в центре стола красовался великолепный выбор сыров, который сделал бы честь магазину купца Елисеева. По краям его разместились пирожки с вязигой, разные сорта рыбы, грибы соленые и маринованные, овощные соления и маринады... На малых столиках пообочь стопочкой были сложены тарелки разных калибров, ножи, вилки, чайные чашки. Отдельно, на особом столе, дымил самовар и были выставлены вазочки с вареньем и блюдечки.
- Это все мама... - словно оправдываясь, сказала Татьяна, - она на свою пенсию демонстрирует Глебу, как надо жить!..
- А он? - поинтересовалась Настя.
- Ах! - махнула с пренебрежением Татьяна. - Он сюда даже не заходит в этот день, чтобы не расстраиваться...
Дебаты были в самом разгаре. Обсуждались только что появившиеся в печати сообщения о разрушениях, которые немцы причинили городу Радому, отступая под напором доблестных российских войск.
- Не "желтая опасность" угрожает в наши дни цивилизации, - страстно бросал слушателям бородатый депутат, - не азиаты рушат устои культуры, а варвары средней Европы, гунны с берегов Рейна и Эльбы оставляют за собой выжженную пустыню...
- А какими потерями даются все эти наши победы? - ядовито подбросил вопрос депутату поджарый господин в визитке и полосатых брюках, явно не аристократического происхождения. - Потери у нас неслыханные, господа! Гость в визитке воспользовался тем, что депутат на мгновение замолк. - Одних раненых собирают тысячами после каждого сражения... Настала эпоха пушек и пулеметов - они косят людей, как хороший крестьянин траву. И все-таки, осмелюсь заявить, жертв было бы гораздо меньше, если бы наша главная квартира вовремя позаботилась об оружии, патронах и снарядах!.. Ведь наши пушки не стреляют по той причине, что нет шрапнелей; у нас нет тяжелой артиллерии, господа, а военное министерство по-прежнему отписывается от запросов армии бумажными объяснениями! Поистине общественность должна брать дело снабжения армии в свои руки, господа!
- Именно так... - поддержал говорившего другой господин. - Это наша пагубная доктрина, о которой еще граф Лев Николаевич Толстой писал "дие эрсте колонне маршиерт, дие цвайте колонне маршиерт..." и, чтобы захватить полверсты у неприятеля, устилают ее ранеными и трупами солдат!
- Господа, господа! - вдруг прорезался визгливый голос правого депутата. - Напрасно вы ругаете верхи Российской империи. Мы здесь имеем образцы истинно римского благородства и самопожертвования!.. Вот вам свежий пример: все знают, что наш многоуважаемый председатель Совета министров, его высокопревосходительство Иван Логгинович Горемыкин, не имея министерского портфеля и казенной квартиры через это, получил ассигнование на покупку нового дома для лица, занимающего сию должность... - Кое-кто из любителей посплетничать насторожился, а депутат продолжал: - Хотя казна отпустила на покупку миллион, Иван Логгинович купил дом генерал-адъютанта Безобразова всего за 700 тысяч и совершенно отказался от дотации в двести тысяч рублей на приобретение мебели. Он перевез в новый дом свою старую мебель, а двести тысяч просил направить на улучшение санитарного дела в действующей армии!..
- Что за старец! Воплощенная экономия! - издевательски протянул со своего места бородач. - А вот Распутин не стесняется запускать руку в государев кошель!
