Соколов прятал шнур в матрасе, каждый день опасаясь обыска и краха всех планов. Но тюремщики были введены в заблуждение дисциплинированностью русского полковника, который беспрекословно выполнял все внутренние предписания и режим, никогда не выдвигал никаких претензий.
Приближался момент побега - он был намечен в ночь на 20 января К этому времени Алексей условился с Филимоном, что в зарослях Оленьего рва в полусотне метров от того места, куда он спустится в три часа ночи по веревочной лестнице, его будет ждать провожатый от Филимона, который и проведет его в надежное убежище.
Отбой прозвучал вечером девятнадцатого как обычно - в десять. Соколов погасил керосиновую лампу, выждал, пока на площадке не замолкнет шум обхода, проводящего вечернюю инспекцию.
Грохот подкованных сапог опустился с верхнего этажа в его коридор, затем сместился на этаж ниже, потом затих совсем. В темноте Соколов особенно явственно слышал все звуки. Ему казалось, что, начни он перепиливать решетку, шум этот услышит вся тюрьма. Однако надо было приступать к делу.
Занимаясь гимнастикой, Алексей в то же время тренировался быстро и на ощупь перепиливать толстые железные прутья. Теперь ему было легко приступить к этому. Мягкое железо, кованное кузнецом, очевидно, еще несколько столетий назад, легко поддавалось современной стальной пилке, но потребовалось перепилить шесть прутьев, чтобы образовалось достаточно большое отверстие, через которое мог проскользнуть человек.
Соколов предусмотрел все - он даже положил под дверь свое одеяло, чтобы сквозняк из открытого окна не колебал пламя лампы, стоящей на столике у ночного стража на этаже.
Когда последний прут поддался его усилиям и обломился, Соколов вытер горячий пот с лица. Из окна несло сырым и холодным воздухом. Он быстро вскрыл матрас и достал оттуда веревочную лестницу. Еще вчера ночью он связал все ее части воедино и теперь оставалось только покрепче привязать конец к торчащим зубьям спиленных прутьев. Прежде чем выбросить лестницу наружу, Алексей зажег в окне одну за другой две спички, а затем высунулся и посмотрел вниз. Далеко у подножия башни он увидел две вспышки потайного фонаря, направленные на его окно. Провожающий был на месте.
Алексей выскользнул через окно наружу. От резкого движения чуть не сорвался с двадцатиметровой высоты, не найдя в первую минуту под ногой звена веревочной лестницы. С трудом это ему удалось, и он почувствовал опору.
О стену башни бился пронзительный сырой и холодный ветер. Соколов был в обычном штатском костюме, спину которого он разорвал об острые края спиленных прутьев. Спускаться по тонкой веревочной лестнице с высоты многоэтажного здания было нелегко. Делу помог человек, ожидавший внизу. Он поймал конец лестницы и повис на нем, чтобы Соколова меньше раскачивало. Но и при этих более благоприятных условиях Алексей несколько раз очень больно ударился о выступы стены.
Когда он спустился наконец вниз, только темнота зимней бесснежной ночи скрывала его разодранный костюм, натруженные до багрового цвета руки и в кровь разбитое лицо.
- Карел! - представился человек среднего роста, одетый в форму ландвера. - Надо спешить, пане полковник! Скоро люди пойдут на работу...
Соколов пожал ему руку. Тут же Карел накинул на него теплый плащ с капюшоном и, взяв за руку, потянул за собой по хорошо известной ему тропинке. Алексею удалось бросить только один взгляд снизу на махину башни и выступавший где-то высоко-высоко карниз крыши.
Раскисшая от талого снега почва, покрытая прошлогодней травой, шла резко под уклон. Карел уверенно лавировал между стволами деревьев и ветвями кустарников, не выпуская руки Соколова. Алексей подумал, что если бы он шел здесь один, то в довершение всего исцарапался бы в кровь в этом лабиринте.
Когда они удалились на полверсты от башни, выход из широкого Оленьего рва преградила крепкая высокая решетка с калиткой, запертой на висячий замок. Для спутника Соколова было делом нескольких секунд открыть замок отмычкой, отворить калитку, а затем запереть ее за ними другой отмычкой, которая сломает замок и не даст ему больше открыться. Этим Карел старался хоть на несколько минут задержать погоню. Кроме того, он щедро посыпал мокрую землю вокруг калитки порошком кайенского перца, чтобы полицейские доберманы, которых, без сомнения, приведут к следу, не смогли его взять от калитки.
На серпантине дороги, сбегающей здесь к подножию холма, на котором возвышаются Градчаны, стояла карета, запряженная парой лошадей. На козлах темнела фигура человека. Кучер распахнул дверцу при приближении Карела и Соколова. Когда оба оказались внутри, сильные лошади взяли под гору вскачь и легко помчали экипаж по брусчатой мостовой. Промелькнули темные безлюдные улицы Клейнзайте - Малой страны, затем - ремесленного предместья Смихова, и карета выехала за город.
У Соколова не было сил говорить. Он откинулся на мягкие подушки и полузакрыл глаза. Спутник не тревожил его вопросами.
Экипаж катился по пустынной дороге на юг от Праги, вдоль Влтавы. В деревушках, выстроившихся вдоль дороги, кое-где теплились огоньки - это хозяйки начинали свой трудовой день. За Збраславом свернули направо - на Радотин, проехали еще пару километров по узкой сельской дороге и очутились в маленьком поселке.
Возница правил привычной рукой, уверенно поворачивал на перекрестках. Наконец подъехали к воротам какой-то усадьбы, кучер соскочил с козел, отворил ворота и подал карету к боковому крыльцу. Никто не встречал гостей. Кучер и здесь уверенно поднялся по ступеням, открыл своим ключом дверь и пригласил войти Соколова и Карела.
В прихожей человек зажег керосиновую лампу, а затем быстро прошел на кухню и тщательно занавесил окно.
Скинув кучерскую накидку, возница оказался хорошо одетым и довольно упитанным господином приятной наружности, с пшеничными усами и пшеничными бакенбардами, между которыми светились голубые веселые глаза и розовел крупный прямой нос.
- Вице-директор Живностенского банка Пилат! - представился он Соколову.
- Полковник Соколов! - ответствовал Алексей.
- Добро пожаловать, друг, в мой загородный дом! - поклонился Пилат. Здесь будет ваше убежище на ближайшие дни...
- Большое спасибо! - пробормотал Алексей. От усталости и пережитого напряжения он чувствовал себя разбитым и говорил еле слышным голосом. Чехи поняли его состояние.
- Карел останется вам помогать, а мне надо ехать!.. - решительно заявил хозяин и надел снова свою накидку.
Соколов подошел к Пилату, полуобнял его и сказал чуть бодрее:
- Еще раз благодарю за все, что вы для меня сделали!
- Не стоит благодарности, друг! Это наш долг перед лицом общего врага...
46. Вудсток, Оксфордшайр, январь 1915 года
Сэр Уинстон Леонард Спенсен Черчилль обожал бывать в родовом поместье герцогов Мальборо Бленхейме. Внук седьмого дюка* оф Мальборо Джона Уинстона, он был сыном третьего сына герцога и не имел прав на громкий титул, входящий в десятку первых Британии. Но он родился во дворце Бленхейм - на груде пальто и меховых шуб в комнате, превращенной во временную раздевалку для бала, который давал его дед в своем родовом имении. Уинстон стал вторым отпрыском по мужской линии герцогов Мальборо. В течение двадцати лет - пока у старшего брата его отца был только один сын, с которым что-то могло случиться - Черчилль сохранял все права на наследование огромного состояния и поместья с дворцом. Правда, впоследствии ему стал известен наказ его родной бабки, герцогини Мальборо, дочери американского мультимиллионера Вандербильта, ставшей женой ее другого внука, девятого герцога Мальборо: "Вашим главным долгом является рождение ребенка. И это должен быть сын, ибо было бы невыносимо, если бы этот недоносок Уинстон унаследовал титул герцога!"
______________
* Дюк - герцог.
Динамичная натура сэра Уинстона не давала ему времени пребывать в обиде и расстройстве из-за того, что судьба не дарила ему герцогства и миллионов фунтов стерлингов. Иногда он приходил к мысли, что никогда не сделал бы карьеру, не принял бы такого весомого участия в азартной и увлекательной игре, называемой политикой, случись ему по капризу фортуны унаследовать титул. Мистер Черчилль, член парламента, министр кабинета - невысоко ставил умственные способности и энергию своих близких родственников. Что его дядя Джордж, восьмой дюк, что братец Чарлз, ставший девятым герцогом Мальборо ни в его глазах, ни в глазах его дорогой жены Клементины не имели никакого авторитета и не пользовались особым уважением.
Сэр Уинстон признавал за ними лишь юридические реалии титула и богатства, но никак не преимущество менталитета или силы духа. Всегда, когда он на правах близкого родственника и нетитулованного побега на родословном древе Мальборо бывал приглашен в Бленхейм, Черчиллем владело двойственное чувство.
