— Молчать! — Добронравов аж взвизгнул.
— Штабс-капитан, если вы готовы идти на плаху, как заговорщик и агент врага, который выполняет приказы иностранных разведок…
Офицер взорвался:
— Каких еще разведок?!! Что вы несете?!
— Ага! Значит, по поводу заговорщика вы не спорите?
И тут он меня ударил. Вернее попытался ударить. Унтер перехватил его руку и прижал к сидению брыкающегося Добронравова. Тот, сверкая глазами, шипел на подчиненного:
— Митрофанов… Пусти… Сгною…
Тот, продолжая жестко удерживать штабс-капитана, ласково так, словно припадочному, объяснял:
— Вы не серчайте, вашбродь, но невместно бить брата Государя то… Вам, благородным, оно што, а нас, мужиков, в Сибирю на вечные поселения или на плаху за дела господские… Не серчайте, вашбродь, не пущу… Щас приедем, охрану выставим, а там разберемся хто за кого…
Я провожу контрольный информационный удар в головы:
— Целью заговора является не только свержение Императора. Главной задаче заговорщиков из числа генералов и крупных богачей является недопущение принятия Государем ожидаемых народом великих законов, в том числе и закона о земле.
Унтер охнул и…
Тут мы приехали. Солдаты с подножек попрыгали на заснеженную мостовую, и стали озираться по сторонам водя по воздуху винтовками с примкнутыми штыками. Митрофанов отпустил «их благородие» и злой Добронравов с ненавистью поглядывал то на меня, то на унтера. Затем, видимо приняв какое-то решение, приказал:
— Выходить из машины!
Через минуту, выстроившись боевой свиньей (Добронравов впереди, я в центре, унтер слева, шофер справа и два солдата сзади) мы двинулись к моему номеру.
Подойдя к двери, мы увидели двух солдат, стоявших у входа в номер. Злой штабс-капитан не обратил на них никакого внимания и лишь рявкнул раздраженно:
— Открывай!
Солдаты распахнули дверь, и мы по одному начали заходить в номер. Сначала Добронравов, затем шофер, затем унтер, а уж потом я.
Картину, которая предстала мне внутри, можно было заказывать у лучших фламандских живописцев. Или у режиссеров блокбастеров приснопамятного Голливуда. Добронравов (уже разоруженный) стоял посреди номера и смотрел на направленный ему в лоб маузер. Солдаты шедшие сзади меня были мгновенно разоружены «часовыми» у дверей. А успевшие войти в номер, живописно стояли с поднятыми руками, косясь на винтовки в руках обступивших их солдат. Мостовский сидел в кресле у стены, однако в руках также держал маузер.
Я усмехнулся:
— Что ж, Александр Петрович, я рад вас видеть в добром здравии.
Мостовский, поглядывая на то, как его орлы связывают руки Добронравову и отводят в угол остальных, встал с кресла и спокойно ответил:
— Взаимно, Ваше Императорское Высочество. Не замерзли в авто?
— Нет. Мы долго не стояли. Грузовик — ваша работа?
— Степан постарался. — Мостовский кивнул на унтер-офицера из своих. Тот подтянулся и доложился:
— Унтер-офицер Урядный, Ваше Императорское Высочество!
— Молодец, братец!
— Рады стараться Ваше Императорское Высочество!
— И как ты умудрился?
Гигант ухмыльнулся и подкрутил свой длинный ус.
— Дык, до войны у свояка в гараже работал, усю ихнюю железную нутрость знаю. Дело не хитрое…
Я пожал руку Урядному, тот аж раскраснелся от удовольствия.
— Александр Петрович, напомните мне после о Степане. Но, господа, дело еще не не завершено! Что там с письмом?
Мостовский вытянулся:
— Письмо доставлено адресату и встретило понимание. Нас ждут!
Я кивнул и обратился к бывшим моим конвоирам.
— Что ж, господа, я обиды не держу на вас, потому как вы выполняли приказ, не зная о его преступности. Но сейчас всем, кроме штабс-капитана Добронравова, я предлагаю решить с кем вы — с Государем Императором, который готовит принятие народных законов о земле, власти народной в уездах и деревнях, об статусе ветеранов войны и наделении их особо землей и хозяйством, о многом другом для столь же важном простого народа или же вы с заговорщиками, которые хотят свергнуть Богом данную власть и всласть грабить народ русский?
Народ зашумел. Люблю задавать вопросы с очевидными ответами, типа кем хочешь быть — молодым, здоровым и богатым или старым нищим, больным и отсидевшем на зоне лицом нетрадиционной сексуальной ориентации? Реакция меня не разочаровала — не прошло и пяти минут, как мы все грузились в автомобиль и грузовик. Тушка штабс-капитана Добронравова была заброшена в кузов и наша колонна двинулась навстречу рассвету.
* * *
МОГИЛЕВ. 28 февраля (13 марта) 1917 года. НЕСКОЛЬКО РАНЕЕ.— Ну, что там, Ваше Императорское Высочество? Пригодился пакет? Стоило оно тех усилий?
Я хмуро поглядел на Мостовского.
— Ваши усилия, дорогой мой Александр Петрович, привели к катастрофе.
Видя его растерянную физиономию, я пояснил:
— Фокус в том, господин Мостовский, что в вашем пакете ничего не было. В смысле ничего вообще. Он, видите ли, оказался пустым.
— Как пустым?! Как так?
Я промолчал. Мостовский нервно зашагал по перрону. Затем вполголоса горячо заговорил.
— Во имя чего же мы с боями прорывались в Могилев? Во имя чего я потерял несколько человек? Кому это было нужно?! А может мне дали неправильный пакет? Или письмо перепутали? Вместо письма положили чистый лист бумаги? Ведь, черт возьми, должно же быть рациональное объяснение этой нелепице! Я не понимаю… Вы уверены?
— Уверен.
Штабс-капитан опускает глаза под моим тяжелым взглядом.
Выслушав его сбивчивую речь, я заметил:
— А еще я уверен, что ваше письмо погубило Императора и всю нашу Империю. Я имел глупость выполнить данное вам обещание не вскрывать пакет и несчастье воспользоваться вашим письмом для аргументации Государю. И вот, в момент, когда я его почти убедил, черт меня дернул за руку достать ваш пакет. Можете представить, какой эффект на Государя произвела чистая бумага вместо списков заговорщиков? Итог — Государь уезжает. Впереди его ждет западня, арест и принуждение к отречению от Престола. А Россию ждет анархия и гражданская война. Именно мы с вами, из-за вашего рокового пакета, теперь несем моральную ответственность за грядущую гибель России и за те миллионы русских людей, которые теперь погибнут по нашей с вами милости. Вот так, Александр Петрович.
Штабс-капитан подавлен. Нервно рвет ворот и пытается вздохнуть поглубже. Хрипло спрашивает:
— Неужели ничего нельзя сделать?
Жестко смотрю ему в глаза.
— Смотря на что вы готовы для спасения России и Государя.
Мостовский выдерживает взгляд и твердо отвечает:
— Кого надо убить?
Я чуть истерически не расхохотался, так забавно звучала в это время и в этих обстоятельствах эта популярная в мое время фраза. Но штабс-капитан серьезен.
— Приказывайте, Ваше Императорское Высочество.
С минуту мы бодаемся взглядами, а затем я киваю в конец императорского состава.
— Пойдемте, Александр Петрович, прогуляемся. Здесь не место для подобных разговоров.
В последнем вагоне я выгнал из тамбура солдата Императорского Конвоя, и мы смогли продолжить беседу.
— Я собираюсь арестовать заговорщиков. Вы со мной?
— Так точно, Ваше Императорское Высочество. Приказывайте.
С минуту я помолчал, собираясь с мыслями, затем быстро заговорил.
— Существует военный заговор против Государя Императора. Его возглавляют Алексеев, Лукомский, Брусилов, Рузский, Гурко и ряд других генералов и высших офицеров. Цель заговора — воспользоваться смутой в Петрограде и совершить переворот. Руководят заговором из-за границы. Силами заговорщиков поезд Государя будет блокирован между Петроградом и Могилевом, где он и будет принужден к отречению или же его убьют. Царская семья будет арестована, а Алексей станет марионеткой в руках Регентского совета, который заговорщики и возглавят. Я сейчас попытаюсь обойтись словами и постараюсь склонить Алексеева и Лукомского к переходу на сторону Государя. Однако велик риск неудачи, и тогда, скорее всего, я буду взят под арест.
Мостовский был потрясен.
— Но… Тогда зачем с ними разговаривать?
Качаю головой.
— В условиях войны и смуты я бы предпочел обойтись без таких потрясений, как силовое противостояние в Ставке Верховного Главнокомандующего. Я предпочту, чтобы первый шаг в активных действиях сделали сами заговорщики.
Видя недоумение на лице штабс-капитана, я пояснил:
— Я должен попытаться обойтись без рек крови. Если мне удастся с ними договориться хотя бы на время, мы сможем разобраться со смутой. Иначе гражданской войны не избежать. Если же мне не удастся их склонить на сотрудничество или, хотя бы, на его видимость, то нам придется зачищать всех.
