Колокол бил глухо, будто за сотней километров. Удары были слабы, через силу, пробивались сквозь кисель тишины частицами. Колокол бил, бил, стараясь ворваться, прорвать блокаду. Его гонг нарастал, стал отчетливее, вот уже появились знакомые ноты, сердце начало биться как прежде, узнав их. Все наладилось. Впереди у дна начала проявляться дымка, открывая за собой свет… И тут в одночасье все кончилось. Пропал туннель, пропал свет, пропали остатки былого, еще не растворившегося в черноте. Колокол перестал бить. Тишина ножом резанула по уху, от чего у Лю зазвенело в ушах. Звон был сильный, переходящий в острую боль, сердце билось хаотично, натужно, силясь прорвать грудную клетку. Тошнило. Глаза налились кровью, стараясь вылезти из глазниц. Острая шпага проткнула сердце, оно дернулось, пытаясь начать вновь. Удары возобновились, но боль пронизала каленой сталью еще, и еще, и еще. Ткань рвалась, сердце умирало.
Лю выдохнул в последний раз и закрыл глаза. Все закончилось, теперь уже навсегда. В глубине умирающего сознания он надеялся, надеялся и верил.
Часы показывали три ночи, когда зазвонил телефон. По привычке я соскочил с кровати моментально, чтобы не разбудить дочь.
— Да. Да я. Нет, не понимаю. Как это отключили? Да… да кто, кто посмел?! — я невольно перешел на крик, отчего Аня проснулась, но не заплакала, она лишь удивленно смотрела маленькими глазами на меня. Лена встала и подошла к кроватке, успокаивая дочь. — Я немедленно выезжаю. Да, буду через час. Какая больница? Ясно. Спасибо.
Я остолбенел. Смотря сквозь Лену, я начал машинально одеваться. Она, уложив Аня, стала собирать бумаги в портфель, но я жестом остановил ее.
— Это больше не потребуется.
— Почему? Что случилось?
— Пошли на кухню.
Мы тихо вышли из комнаты. Подойдя к шкафу, я вытащил две рюмки и бутылку коньяка. Налив себе и Лене, я жестом приказал ей выпить. Она помотала головой, но посмотрев на мое, видимо искаженное ненавистью и болью лицо, поспешно выпила. Я налил еще и выпил.
— Присядь. А, ты уже сидишь, — коньяк начал действовать, сердце упокоилось. Боль сменилась бесконечной тоской, от которой хотелось плакать.
— Коля, ну что случилось, не тяни, тяжело.
— Лю погиб. Рашид в коме.
— Как погиб? Как? Да как же?! — Лена пыталась подобрать вопрос, но сознание не хотело верить услышанному.
— Они были в поле Эксперимента, когда отключили питание.
— Кто отключил? Зачем? — слезы капали большими каплями из глаз. Я с трудом мог смотреть на нее, Лена беззвучно горько рыдала, закрыв ладонями лицо. С трудом сдерживая слезы, я подошел к ней, встал на колени и обнял.
— Это было решение ИХ. Все произошло внезапно. Приехала группа, избили всех. Ребята долго сопротивлялись, они просили дать возможность вывести людей из Эксперимента, но тщетно. Звонил Матвей… из обезьянника. Некоторых инженеров, Агафона с Владимиром и Олегом доставили за противодействие органам правопорядка. Владимиру сломали руку, Олега избили до полусмерти.
— А Дима, что с Димой?!
— Дима успел выйти, это было как чудо, когда он очнулся. У Лю не выдержало сердце, говорят инфаркт, но врачи сомневаются. Рашид в коме. Его отправили в ведомственную. Дима пока слаб, чтобы разговаривать. Завтра попробуем поговорить с ним. Он пока не знает о ребятах. Мне надо ехать. Сначала в КПЗ, там уже Матвей всю бригаду юристов привел, журналистов натравил. Потом в больницу.
— Езжай, обо мне не беспокойся.
Я крепче обнял ее. Лена была сильная, справится, но какой ценой? Какой ценой можно пережить такое? Это предательство. Это целенаправленное убийство. Они победили и добили противника, добили жестоко, мстительно.
Матвей Федорович сидел на скамье возле дежурного. Адвокаты уехали, до утра ничего уже не сделаешь. Он смотрел устало на стену. За эти часы он сильно постарел. Было ощущение, что вся жизнь прошла зря. Мир разрушен. Весь труд жизни разрушен, уничтожен, расколот, изничтожен, растоптан…
«Я старый, мне недолго уже осталось, но зачем ребят так. Молодые еще, им еще жить да жить, — думал Матвей Федорович, — что делать? Что делать?». Горестные мысли прервал звон распахнувшейся двери. Я вбежал в отделение, а за мной заместитель прокурора города.
— Кто главный? — бросился я на дежурного.
— Капитан Серегин, сейчас его вызовы, — поспешно ответил молодой сержант и стал набирать номер, — товарищ капитан, тут заместитель прокурора и еще кто-то.
Я подошел к Матвею Федоровичу. Тот с трудом поднялся.
— Как ребята?
— В целом терпимо, вот только Владимиру в больницу надо, руку посмотреть. Олег весь синий от побоев. Ужас, Николай, я такого никогда и представить не мог. Никогда. За что нас так?
— За правду, Матвей, за правду, будь она проклята.
Появился капитан. По уставшему серому лице было видно, что он сам не в восторге от ситуации. Зампрокурора хриплым голосом начал его допрашивать:
— Кто отдал приказ о задержании? Какие предъявлены обвинения?
— Никаких. Приказ из главка. Привезла группа ФСО-шников, они и передали приказ.
— Всех освободить. Вызвать кареты скорой сюда, немедленно. Под мою ответственность! — заорал зампрокурора.
— Слушаюсь. Вы только формуляр заполните, поймите и нас, мы выполняем приказы.
— Давай сюда этот чертов бланк! — дежурный протянул из окошка бюрократический лист. Зампрокурора быстро и размашисто заполнил его и отдал капитану. Тот кивнул дежурном.
Через две минуты всех привели. Олега вели двое инженеров, Владимир шел сзади, стараясь придержать сломанную руку.
— Олега и Володю к нам в машину, так быстрее доедем. Остальным дожидаться скорой. Матвей, проследишь? — Матвей Федорович кивнул, — Молодцы ребята! Вам есть чем гордиться, вы настоящие люди!
Слабые улыбки озарили мою команду, но этого было единственное, что я мог сказать.
— Юра, спасибо большое, что помог.
Юрий Петрович улыбнулся и сжал своей большой ладонью мою руку.
— Не думай Коля, что мы все такие. Но будьте осторожны, это я уже лично тебе говорю, не делай глупостей, подумай о семье.
— Я тебя понял, Юрий. Еще раз спасибо.
— Пару я отвезу в ближайшую ЦКБ. Завтра поговорим более подробно.
Юрий Петрович сделал руками ободряющий жест, взяв несколько побитых инженеров с собой, вышел к своему служебному бумеру.
Полина сидела в коридоре. В руках у нее был мятый пропуск, которые она постоянно перечитывала, сверяясь, не было ли там ошибки. Осунувшееся бледное лицо смотрело на белую дверь палаты, за которой был ее муж, прикованный к постели, лежащий неподвижно как манекен. Только вчера ей удалось побыть с ним, побыть час, подержать его руку, посмотреть в его окаменелое, посеревшее от недуга лицо, пытаться уловить в нем хотя бы небольшой отклик от все тех слов любви, горести, отчаяния, что она говорила ему. Но он не слышал, ничего не слышал, ничего не чувствовал. Он, который раньше мог только от одного ее прикосновения вспыхнуть как костер, теперь он был холоден. Сначала ей казалось, что он мертв, но прибор упрямо отбивал его пульс, монитор рисовал несложный график сигналов его мозга — и там ничего, только безмятежность, ровная линия голубой воды.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
