теологии.
И это становилось губительным. Профессоры стали придираться к Ивану, преподаватель теологии вообще писал требование исключить московита из университета, несмотря на то, что Иван с ним не спорил, но и часто отказывался отвечать. Долго Иван не менял веру, изучал учение Кальвина и умел сопоставлять его с лютеранством, освоил основы критики католицизма, но оставался православным. Все конфессии, которые изучались в университете были для парня объектом изучения, и все, не более. А вот православие — это душа, то, что мозг отказывался критиковать. А вокруг наседали.
Уже двое русских, которые учились вместе с Иваном приняли кальвенизм, стали главными критиками Московского царства, подтверждая изданные записки путешественника Герберштейна, в которых царь Иван Васильевич представлен, как самодур и жесточайший тиран.
О, женщины! Вы — главная слабость мужчины! Иван влюбился. И выбрал бы какую дочь трактирщика, или мещанку, да хоть девушку из семьи торговца. Нет, он польстился на дочь нового преподавателя и библиотекаря университета Марту Грютер.
Янус Грютер, голландец, ярый кальвинист, прибыл в Гейдельбергский университет недавно, но с московитом-уникумом, которого не любили иные профессоры, быстро нашел общий язык. Любимые поэты и писатели библиотекаря Грютера, Сенека, Авидий, как и другие авторы, быстро постигались Иваном. И, что более всего удивило Грютера, так то, что книги не просто читались молодым человеком, они именно что постигались. Парень апеллировал понятиями и философией писателей древности, сопоставлял их умозрения и даже находил противоречия.
Краеугольным камнем стал религиозный вопрос. Как Грютер не пытался вывести парня на дискуссию, всегда встречался со стеной, которую выстраивал Иван, не желая подвергать сомнению ту веру, которой был крещен. Но Марта… она всего однажды, когда Иван в очередной раз гостил у профессора, своим елейным голоском, спросила:
— Иоган, отчего вы не примете нашу веру?
Иван ничего не сказал, а на завтра уже стал кальвинистом, о чем посмешил сообщить, не столько библиотекарю Грютеру, сколько Марте.
Маслов не знал, как ухаживать, и что нужно говорить. Он вообще не мог проронить ни слова, не только в присутствии Марты, но и в ее отсутствие, если тема могла касаться девушки. Психика парня пошла в разнос. Его приняли в польское университетское землячество, где уже пытались склонить к католицизму, но тайно, ибо университет четко выбрал сторону в религиозном европейском споре. Но, никто не требовал, потому, когда Иван отказался снова менять конфессию, оставили его вероисповедание в покое, но Ваню взяли в оборот. Иван смог подкопить денег, подрабатывая в университетской библиотеке, но не тратя ни единого медяка. Потому он и стал столь интересным для польско-литовского землячества в университете.
И тут Маслов понял, что студеозус, это даже не столько ученик, сколько нарушитель городского спокойствия, характеризующийся разгульным образом жизни. Парень впервые напился, потом еще раз. Ходил пьяным под окнами профессора Грютера и выкрикивал признания Марте, чаще на русском языке, но бывало и на немецком.
И тогда его решил проучить один молодой человек, который уже решил свататься к Марте. И это сватовство имело много шансов быть успешным. Сын бургомистра Гейдельберга, дворянина и еще очень богатого человека, мецената и посредника между императором Матвеем и университетом… Лучше партии для Марты вряд ли придумать.
За первые два года своего обучения в университете, Иван ходил на дополнительные занятия по фехтованию. Русский представитель в империи оплачивал все, что касалось учебы посланных царем Борисом Годуновым парней. Достаточно было послать письмо и уроки фехтования Ивана были оплачены на полгода вперед.
Однако, в тот злосчастный вечер, когда Маслов, снова напившись, пришел под окна Марты читать только что сочиненный сонет, парень был без новомодной рапиры. А вот нож был. Спроси у молодого мужчины, обладающего феноменальной памятью, что именно произошло, он не ответит. К Ивану подошли двое мужчин, что-то говорили, что явно не понравилось Маслову… нож в руке — два трупа на тротуаре.
Иван бежал, куда смотрели его заплаканные глаза, ночевал в лесах, постоянно оглядываясь и жалея себя, проклиная протестантского Бога. Убийца нашел причину трагедии своей жизни — смена веры.
Глаза вскорости привели молодого мужчину во Фландрию, там он снова пил, пытаясь в хмельных жидкостях утопить свою горечь. Средства стал зарабатывать юридическими консультациями. Учился-то на «отлично» так, что в скорости многие торговцы пошли к пьющему, грамотному, но, что было главнее всего, мало берущему юристу.
Снова побег, когда власти узнали о некоем юристе, что работает без лицензии. После был Амстердам, и наем на торговый корабль. Два года плавания и излечение от алкоголизма. В море сухой закон. Корабль лишь в Амстердаме был торговым. На самом же деле — это были морские гезы [повстанцы-голландцы времен Нидерландской войны на независимость с Испанией] Два абордажа и годичное каперство в Карибском море. Снова Амстердам, потом Ревель.
Близость родины защемила грудь мужчины, и Иван бежал с корабля, направляясь в Москву.
Та тоска по родным местам стала последней, которую испытал Иван Маслов. И сейчас даже присутствие государя ничего не всколыхнуло внутри.
— А я тебя вспомнил! — воскликнул человек, которому государь поручил проверить знания троих мужчин. — Ох, изменился ты, был тогда сущим дитем, а нынче…
Лука Мартынович полчаса говорил с Масловым, который лаконично, но всегда информативно и правильно отвечал на все вопросы. А после… Иван вновь ощутил эмоцию: перед ним оказался рисунок солнечной системы. Интерес, неверие и давно забытое чувство радости от познания нового. Да! Именно так, эллиптическая орбита… другие планеты… Откуда эти знания?
Глава 12
Глава 12
Смоленск
12 октября 1606 года
Трое мужчин стояли и смотрели вслед быстро удаляющимся ладьям. Более тридцати кораблей были собраны для того, чтобы совершить масштабный набег на литовские земли. Стояли мужчины, которые уже много положили усилий во славу Отечества, а кому-то еще предстояло совершить подвиги, чтобы увековечить свое имя. Это были Михаил Борисович Шейн, Дмитрий Михайлович Пожарский и Федор Савельевич Конь.
— По весне буде война! — спокойно, в своей манере уставшего от жизни человека, сказал первый воевода Смоленска, Шейн. — Такого карл Жигимонт не простит.
— А мы должны были прощать все козни, что Сигизмунд супротив державы нашей делал? — спросил князь Пожарский.
Воевода и князь часто спорили. Хотя, учитывая характер Шейна и редкое проявление в этом человеке эмоций, Пожарский спорил с пустотой, а воевода делал все равно по-своему. Впрочем, Дмитрий Михайлович соглашался с воеводой в большем, не сходясь лишь в мелочах.
А вот кто натерпелся от споров двух начальников, так это Федор Конь.
