Харли пристально наблюдал за герцогиней. Набирая силу, она становилась все неосторожнее. В те дни, когда ее господство казалось полным, Харли отчаянно желал добиться ее падения. И рассчитывал, что надменное ослепление Сары не пройдет, так как его лучшим союзником в этой борьбе была сама Сара.
Эта женщина была ослепительно красивой, умной — и вместе с тем дурой.
Когда-нибудь кто-нибудь передаст королеве ее пренебрежительные высказывания. Пока что никто не смел… но это время наступит.
А тем временем его друзья, шутники и остряки из кофеен, восполняли то, что ему было нужно — высмеивали сложившееся положение: вице-королева Сара стала королевой Сарой. Когда-нибудь их язвительная сатира дойдет до королевы.
«И Анна будет носить корону, но Сара править», — писали они.
А затем появилась возможность привести Сару в замешательство.
Сара, как и следовало ожидать, сочла, что член парламента от Сент-Олбанса должен быть определен ею, и избрала в кандидаты от вигов Генри Киллигру, она не сомневалась, что легко убедит избирателей проголосовать за него.
Кандидатом от тори был некий мистер Гейп, и Сара подвергла его жестоким нападкам. Однако, несмотря на все ее усилия, в парламент прошел Гейп, а Генри Киллигру, убежденный, что при поддержке герцогини Мальборо не проиграет выборы, решил, что дело тут не обошлось без подкупа, и поспешил обвинить Гейпа.
Гейп обратился в суд, и там его адвокат объявил, что герцогиня Мальборо, поддерживая Киллигру, позволяла себе злоупотребления. Герцогиня восприняла это с присущим ей высокомерием, но, когда свидетели стали давать показания, противники Сары принялись удовлетворенно посмеиваться.
Роберт Харли заглянул к Эбигейл Хилл, и они обсудили это интересное положение дел на прогулке в дворцовом саду.
— Я виделся с адвокатом Гейпа, — сказал Харли. — Он блестяще провел дело. Герцогиня Мальборо вызывала избирателей в Холиуэлл-Хауз и указывала им, как голосовать. Нетрудно догадаться, что указания больше походили на угрозы. «Если не проголосуете, как я велю, то, клянусь, пожалеете!»
— Но ведь это определенно злоупотребление.
— Конечно. Мы привлечем леди Сару к суду за подкуп.
— Она, должно быть, вне себя от ярости.
Харли положил руку на плечо Эбигейл, и девушка запрокинула к нему лицо. Иногда ей казалось — он прекрасно сознает, какое производит на нее впечатление. Эбигейл была очарована им и вместе с тем испытывала к нему неприязнь. Но очарование пересиливало.
— Кузина, вы позволяете ей запугивать себя.
— Это страшная особа.
— Не забывайте, что с каждым днем вы становитесь для нее все недосягаемее.
— Думаю, она еще имеет власть уволить меня… если пожелает.
— Тогда нужно лишить ее этой власти как можно скорее. История с выборами нам отчасти поможет. Леди Сара говорила жителям Сент-Олбанса, что мистер Гейп и его единомышленники внесут беспорядок в дела правительства. Она даже уплатила одному человеку двадцать гиней за помощь на выборах. К сожалению, этому нет письменных свидетельств.
— Сара — самая неосмотрительная на свете женщина. Но ее все боятся.
— Так будет не всегда, маленькая кузина. Это меня радует. Будем надеяться, она станет еще неосмотрительней и напишет что-нибудь, уличающее ее.
Против Сары, несмотря на всю ее неосторожность, ничего не удалось найти; однако противники — особенно тори — громко осуждали герцогиню.
Сара была все так же самоуверенна. Она считала, что обеспечила себе поддержку вигов, необходимую Мальборо для продолжения войны. Написала мужу, что ждет вестей о его делах, и заверила, что позаботится об их общих интересах в Англии.
Герцогиня поистине была на вершине успеха, она старалась склонить симпатии королевы к вигам и преуспела в этом. Возможно, потому, что тори сами вызвали неприязнь у Анны. Они не учли, что королева, вынужденная всерьез задумываться о преемнике, отдавала предпочтение дому находящихся в изгнании Стюартов перед Ганноверским. Анна, сентиментальная в душе, всегда переживала из-за того, как обошлась с отцом. Единокровный брат ее жил в Сент-Жермене, а что могло лучше успокоить совесть королевы, чем объявление его своим наследником. Ему нужно будет лишь поклясться в верности англиканской церкви. Совесть вынуждала ее внять доводам якобитов. Однако тори, объявляя, что, если Стюарт вернется, англиканская церковь окажется в опасности, играли на руку принцессе Софии Ганноверской и даже предлагали той посетить Англию.
Мысль о визите принцессы была неприятна Анне. Когда Ноттингем заявил в палате лордов, что Софию Ганноверскую необходимо пригласить из опасения, как бы королева не выжила из ума и не стала игрушкой в чужих руках, Анна не на шутку разгневалась. Предположение, будто она может стать жертвой старческого слабоумия, притом высказанное в одной из палат парламента, было невозможно стерпеть.
Разве миссис Фримен не предостерегала ее относительно Ноттингема и тори? Несмотря на гнев, она радовалась, что оказалась в согласии с Сарой.
И написала ей. Вспомнить прежние времена, когда они переписывались, было приятно.
«Надеюсь, дорогая миссис Фримен, наши разногласия позади; я поняла, что люди, о которых вы хорошо отзываетесь, оказали мне большую услугу, и непременно буду поддерживать их, а также полностью убедилась в наглости и злонамеренности тех, против кого вы постоянно ополчались».
Таким образом, Сара вновь вернула себе благосклонность монархини; не вызывало сомнений, что хоть она не появляется при дворе и пренебрежительно говорит о королеве, однако едва лишь соизволит вернуться, Анна приходит в восторг.
Сара упивалась своим положением. Перебивала королеву, когда та говорила. «Да, да, да, мадам. Должно быть так!» — и откровенно зевала.
— Как эта особа надоела мне! — воскликнула герцогиня в разговоре с Годолфином, нисколько не заботясь о том, что ее слышат слуги. — Лучше оказаться в тюрьме, чем слушать ее болтовню.
Годолфин хотел предостеречь Сару, но, разумеется, не осмелился. Он очень боялся герцогини и выполнял все ее указания.
Эбигейл изумленно наблюдала за происходящим. Разве может королева вести себя подобным образом, забыв о достоинстве, присущем ее сану? Теперь Сара прислуживала королеве, однако самые неприятные обязанности по-прежнему возлагала на свою кузину. Уже то, как она подавала Анне перчатки, было разоблачением. Неприязнь Сары к своей подруге, казалось, замечали все, кроме Анны. Анна страдала от водянки и подагры, а пышущая здоровьем Сара относилась к ее болезням с нескрываемым презрением. Когда королева говорила об их симптомах — а ей это очень нравилось, Сара с гримасой отворачивалась. Подавая что-нибудь королеве, воротила нос, словно от королевы дурно пахло.
