Совершив ежедневные процедуры омовения, я как растущий организм озаботилась насущной проблемой — что и где можно съесть! До сего момента я была избалована вниманием Рихарда. К полудню, как мы просыпались, столик с завтраком чудесным образом меня уже поджидал. Вот именно, чудесным. С учетом вчерашней размолвки, а именно так с лёгкой руки мадам Элжбет я наши разборки и назвала, кормить меня явно не будут. Эх, нет в жизни справедливости!
Возглавив поход по спасению себя любимой и собственного живота, я смело направилась к шкафу — одеваться и скоренько. Завтрак пропускать нельзя. Тем более что просить прощение и вынуждать принять его нужно на сытый желудок. Во — первых, спокойней буду, во — вторых, если выгонит, то до следующего приёма пищи как‑нибудь протяну.
Накинув лёгкое светло — зеленное платье и подвязав волосы, я рванула дверцу на себя. Ничего. В смысле, ничего хорошего. Но я не расстроилась. Ударив себя ладонью по лбу, я вспомнила, в чём секрет здешних дверей:
— От дурында, они ж здесь все от себя открываются! — изрекла я гениальную мысль и налегла на серебряную фигурную ручку.
— Что?! Нет. Этого не может быть! — дверь невозмутимо продолжала быть запертой.
— Серьезно?! — для верности я саданула по ней кулаком.
— Нет, правда, серьёзно?! — в бешенстве я колотила уже ногами и руками куску дерева. Выбившись из сил, я прислонилась к нему, шумно втягивая воздух в лёгкие. Поверить до сих пор не могу! Меня заперли. Последней из комнаты выходила экономка, но неужели мадам Элжбет столь вероломна?! Хотя, чему удивляться, если герцог ей приказал, она беспрекословно исполнит.
Устало откинув волосы со лба, я решила искать другой выход. Он есть, я знаю.
— Окошко, окошко, ну‑ка скажи, да всю правду расскажи, что прячешь за стеклом?! — уверенность в собственной правоте, подкрепленная злостью, та ещё смесь. Вцепившись в раму, я потянула её на себя. Затем от себя.
— Да вы издеваетесь?! Ну — у-у, ладно! Имущество не моё, а посему! — схватив стул, стоящий у маленького круглого столика, за которым мы обычно с Рихардом обедали, я отправила его в оконный проем. На силу увернулась. Не знаю как, но предмет мебели будто отпружинил от окна, не разбив его. А это странно!
— Демоны побрали б вашу магию! Выпустите меня! Выпустите! Я есть хочу! Есть хочу! И выйти! Хочу! Хочу! Хочу… да адское пекло! Я что, руку поранила?! — дергая за ручку окна, я только сейчас заметила, что ладонь у меня мокрая от крови! И тут внезапно створка поддалась и со скрипом отварилась, — Ничего не понимаю…Ай, да ладно! Ну, что Кьяра, на волю, на свободу?!
Выглянув в окно, я узрела уже такие привычные красоты: разрушенные постройки западного крыла замка, незабвенное кладбище невест моего дражайшего Рихарда, болотце с весьма отзывчивыми и талантливыми лягушками и… огромную раскидистую яблоню, увешанную сочными краснобокими плодами. Мать вашу, что ж я раньше её не заметила?!
— Итак, Кьяруся, жизнь всё‑таки прекрасна! Осталось только достать это прекрасное, и наверняка вкусное, сочное, ароматное… — мой многострадальный желудок поддержал все мои планы и действия торжественным 'Урррр! Выррррр!'.
Что мы имеем?! Мы?! Ну, я и желудок! Имеем мы окно, открытое, и… высоту до земли примерно в два — три десятка моего роста. Что нам поможет преодолеть такое расстояние без риска расшибиться в лепешечку?! Так, о лепешках лучше не думать… О, я знаю! Крылья!
— Да, мозг, с голодухи ты тупеешь! Какие крылья?! — горестно подперев ладошкой подбородок, я сидела на кровати и думала. И еще думала… и еще… и еще… пока мой взгляд не наткнулся на белоснежную шёлковую простынь.
— Канат! Сплетем канат!
Схватив простынь, покрывало, наволочки, три гардины, два полотенца и четыре моих платьев, включая бальное, я связала всё это воедино, предварительно перекрутив. Свесив в окно самодельный канат, вынесла вердикт:
— Кьяра, ты — дура! Даже если собрать всё, разорвать на полосы, а затем связать, тебе всё равно не спуститься по нему. Почему?! А потому, что на полпути твои ручки устанут и ты что?! Правильно. Лепешечка!
С грустью и печалью, мне пришлось признать, что выбраться из этой комнаты мне вряд ли удастся. Рука нещадно саднила. Её нужно было перевязать. Схватив первое, что подвернулось, я решила сделать импровизированную повязку. Это оказалась простынь, которая ни в какую не хотела ни рваться, ни резаться об уже с успехом разбитое мною оконное стекло. Ткань постоянно норовила выскользнуть из моих ладоней.
— Да что за свинство?! — я злилась, материя сопротивлялась, пока… — Постой‑ка, ты уменьшаешься! И увеличиваешься!
И тут я вспомнила, весьма странное поведение простыни, которую я пыталась сдернуть с обнаженного герцога. Наматывая её бесконечно долго на себя, я шла в ванную, а она так и не кончалась!
— Простынка, беленькая ты моя! — ну, уже конечно нет, так как испачкана она была в моей крови порядочно, — Ненаглядная моя, я же знаю, ты можешь расти! Спусти меня с этой башни! Пожалуйста!
Я, конечно, понимаю, что, послушай кто‑либо мой разговор с постельным бельём, подумал бы, что у меня не все дома, но… что делать! Раз я в магическом замке, то и предметы здесь магические, так или нет?!
Простынь слабо засветилась и выросла на пядь в моих руках:
— Ах, ты моя хорошая! Обещаю, что будут тебя стирать только в самой чистой родниковой воде! — на мои увещевания моя помощница мигнула серебристым светом и выросла еще на пару локтей. Отложив её на кровать, я оторвала рукав моего старого платья и перевязала ладонь. Вещи из Сумрака я, честно говоря, побаивалась трогать, вдруг причиню им боль, а они меня потом ночью и удушат?! Собрав в узелок всё, что может пригодиться, а так же схватив свой колчан и лук, одним концом простыни я обвязала себя, а другим — ножку дубовой кровати.
— Ну, что моя дорогая девочка?! Хочешь, чтобы тебя сушили не этим вредным магическим способом, а на ветерке, среди трав и деревьев?! — в ответ простынка ласково погладила меня по плечу оставленным мной краешком, — Тогда спускай меня медленно! Договорились?!
Сев на подоконник, я еще раз оглядела свою спальню:
— Эх, друзья, не печальтесь! Я еще верну — у-у — усь! — с диким визгом я шагнула в пропасть.
* * *
— Ты, что, чокнутая?!
— Ой, ты кто?! — напротив места, куда меня ласково и заботливо приземлила простынь, на пригорке восседал мальчишка. Лет семи — восьми, не больше. Грязный, замызганный, в дранном сером сюртуке и обрезанных до колен штанах, он ковырялся прутиком в подсыхающей болотной жиже.
— Ты не ответила. Ты — чокнутая?! — сорванец смотрел на меня удивительными синими глазищами на пол лица, подперев ладошкой от скуки свою испачканную в чем‑то буром щеку.
