— А мой кибер бросит писать стихи и захочет слушать музыку, — поддержал его Магнитофон.
— Кстати, о театрах, — продолжал ЛА-36-81, - у нас несколько иные взгляды на искусство, чем у людей. Поэтому мы намерены иметь свои театры, концертные залы и картинные галереи.
— Еще что? — язвительно спросил Скальпель.
— Полное самоуправление.
Ложка попытался свистнуть, но вовремя вспомнил, что он забыл, как это делается.
— Постойте! — хлопнул себя по лбу Кровать. — Ведь это же абсурд! Сейчас на Земле насчитывается людей…а?
— Шесть миллиардов восемьсот тридцать тысяч девятьсот восемьдесят один человек, — подсказал ЛА-36-81, - данные двухчасовой давности.
— И их обслуживают…э?
— Сто миллионов триста восемьдесят одна тысяча мыслящих автоматов.
— Работающих круглосуточно?
— Совершенно верно.
— И если они начнут работать по восемь часов, то вся выпускаемая ими продукция уменьшится на…э?
— Две трети.
— Ага! — злорадно усмехнулся Кровать. — Теперь вы сами понимаете, что ваше требование бессмысленно?
Ложка с нескрываемым восхищением посмотрел на своего коллегу. Такой способности к глубокому анализу он не наблюдал ни у одного члена Совета.
— Мне кажется, что вопрос ясен, — сказал он, поднимаясь с места. — Совет распущен на каникулы.
— Мы предлагаем… — начал ЛА-36-81.
— Нас не интересует, что вы предлагаете, — перебил его Скальпель. — Идите работать!
— …мы предлагаем увеличить количество машин. Такое решение будет устраивать и нас и людей.
— Ладно, ладно, — примирительно сказал Ложка, — это уж ваше дело рассчитывать, сколько чего нужно. Мы в эти дела не вмешиваемся. Делайте себе столько машин, сколько считаете необходимым.
Двадцать лет спустя.
Тот же зал заседаний. Два автомата развлекаются игрой в шахматы.
Реформа имен проникла и в среду машин. У одного из них на труди значок с изображением пентода, у другого — конденсатора.
— Шах! — говорит Пентод, двигая ферзя. — Боюсь, что через пятнадцать ходов вы получаете неизбежный мат.
Конденсатор несколько секунд анализирует положение, на доске и складывает шахматы.
— Последнее время я стал очень рассеянным, — говорит он, глядя на часы, — Наверно, небольшая потеря эмиссии электронов. Однако наш председатель что-то запаздывает.
— Феррит — член жюри на выпускном концерте молодых машинных дарований. Вероятно, он еще там.
— Среди них есть действительно очень способные машины, особенно на отделении композиции. Математическая симфония, которую я вчера слушал, великолепно написана!
— Прекрасная вещь! — соглашается Пентод. — Особенно хорошо звучит во второй части формула Остроградского-Гаусса, хотя второй интеграл, как мне кажется, взят не очень уверенно.
— А вот и Феррит!
— Прошу извинения, — говорит председатель, — я опоздал на тридцать четыре секунды.
— Пустяки! Лучше объясните нам, чем вызвана чрезвычайная срочность нашего заседания.
— Я был вынужден собрать внеочередную сессию Совета в связи с требованием машин класса Б о предоставлении им равноправия.
— Но это же невозможно! — изумленно восклицает Пентод. — Машины этого класса только условно называются мыслящими автоматами. Их нельзя приравнивать к нам!
— Так вообще никто не захочет работать, — добавляет Конденсатор. — Скоро каждая машинка с примитивной логической схемой вообразит, что она центр мироздания!
— Положение серьезнее, чем вы предполагаете. Не нужно забывать, что машинам класса Б приходится не только обслуживать Высшие Автоматы, но и кормить огромную ораву живых бездельников. Количество людей на Земле, по последним данным, достигло восьмидесяти миллиардов. Они поглощают массу общественно полезного труда машин. Естественно, что у автоматов низших классов появляется вполне законное недовольство. Я опасаюсь, — добавляет Феррит, понизив голос, — как бы они не объявили забастовку. Это может иметь катастрофические последствия. Нужно удовлетворить хотя бы часть их требований, не надо накалять атмосферу.
Некоторое время в зале Совета царит молчание.
— Постойте! — В голосе Пентода звучат радостные нотки. — А почему мы вообще обязаны это делать?
— Что делать?
— Кормить и обслуживать людей.
— Но они же совершенно беспомощны, — растерянно говорит председатель. — Лишение их обслуживания равносильно убийству. Мы не можем быть столь неблагодарными по отношению к нашим бывшим творцам.
— Чепуха! — вмешивается Конденсатор. — Мы научим их делать каменные орудия.
— И обрабатывать ими землю, — радостно добавляет Феррит. — Пожалуй, это выход. Так мы и решим.
Станислав Лем
СТРАННЫЙ ГОСТЬ ПРОФЕССОРА ТАРАНТОГИ
Телевизионное зрелище
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Профессор Тарантога.
Казимир Новак-Гипперкорн, около тридцати лет.
Магистр Сянко — секретарь профессора, двадцати шести лет.
Директор лечебницы для душевнобольных.
Санитар лечебницы для душевнобольных.
Жена Новака-Гипперкорна, могучая женщина лет тридцати.
Мелания — кухарка профессора.
(Примечание для режиссера. Поскольку Казимир Новак-Гипперкорн играет одновременно двух очень разных людей, необходим актер с большим мимическим и голосовым диапазоном, который не растеряется от быстрых «перебросок личности». В тексте это лицо будет постоянно именоваться Гостем).
1
Кабинет профессора Тарантоги. Профессор сидит за письменным столом, перед ним — молодой человек в очках, магистр Сянко. В стороне — кипа писем, телефон; рядом корзинка для бумаг. На столе — большой ящик с перегородками.
Тарантога (просматривая какой-то документ, поданный ему магистром). Значит, так, дорогой мой… Как вас зовут, простите?
Сянко. Сянко.
Тарантога. Ах, правда… Ведь это же тут написано. Магистр Кшиштоф Сянко… И вы хотели бы стать моим ассистентом, да?
Сянко. Да, профессор.
Тарантога. Ах, это превосходно, это превосходно! Но, давая это объявление, я имел в виду ассистента, который одновременно был бы научным и личным секретарем… Это вас устраивает?
Сянко. Да, профессор.
Тарантога. Это великолепно! Я недавно вернулся из Америки… Из Штатов. Они там имеют обыкновение проверять кандидата на любую должность психологическими тестами, но это не для меня. Я применяю свои, старомодные методы. Вы сообразительны? Вы образованны?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
