— У нас про такое говорят: начал за здравие, а закончил за упокой, — рассмеялся Башшар ибн Хазим. — От злости эмир Исбильи готов будет выскочить из кожи, не говоря уж об одежде.
Тарик пожал плечами и отстегнул от золотого широкого браслета, скрывавшего запястье, свою личную печать. Крупный коралл в полпальца длиной обточили, придав ему форму фигурки сидящего ястреба. Распластанные когтистые лапы оранжево-красной птицы оставляли на бумаге оттиск в виде все того же ястребиного силуэта — буквы ашшаритской вязи сплетались на печати Тарика так же, как и на его знамени. Ястреб Халифа.
Положив коралловую птичку на столик, самийа встал. Ибн Хазим с достоинством отдал земной поклон. Тарик продолжал молча смотреть на склоненную голову катиба в простой белой чалме. Катиб молчал. Наконец, нерегиль одобрительно усмехнулся и спросил:
— Где твоя семья?
Башшар замешкался с ответом.
— Я что, тихо спрашиваю?
Катиб понял, что сейчас удача может обернуться бедствием, и признался:
— Я отослал моих домашних в Исбилью. У нас там усадьба, родственники…
— Зря, — зловеще мурлыкнул нерегиль. — В Исбилье скоро станет очень… небезопасно, — и губы Тарика изогнулись в такой усмешке, что у Башшара от страха засосало под ложечкой.
Катиб снова упал лицом на ковер.
А нерегиль, все с той же обещающей бедствия улыбкой, продолжил:
— Ты хорошо послужил мне, о Башшар. Поэтому напиши для твоих домашних охранную грамоту и запечатай ее моей печатью. И передай им, чтобы возвращались в Куртубу — и побыстрее…
Нерегиль вышел, а ибн Хазим еще долго не решался поднять голову от черно-красных коверных узоров. А когда все-таки осмелился это сделать, то обнаружил, что прямо перед его носом на ковре лежит беленькое пушистое перышко. Рядом с ним, мягко кружась, опустилось еще одно.
… — Подходите, подходите, правоверные, покупайте дыни, лучшие дыни из веги!
— А вот кому лампы, миски, подсвечники, лучшая шамахинская медь, смотрите на узор — это настоящие бута! Посмотри, почтеннейший, вот бута идут по краю, посмотри, вот обычные бута, а вот на этом блюде гравировка, да, Лейла и Маджнун, ай, ай, да, Лейла и Маджнун, да помилует их Всевышний, и по краю идут разлучные бута, отдам недорого, за пятьдесят дирхемов я сам купил это сокровище в самой Шамахе!..
Рынок орал тысячью голосов — площадь быстро отмыли, а люди позабыли о резне и ужасах еще быстрее. Уже через пару дней после того страшного утра на Большой базар закатили свои тележки феллахи и привели вереницы мулов купцы, пересидевшие все неприятности в караван-сараях.
У стены аль-касра, среди нищих, дервишей и других усталых путешественников, сидели четверо феллахов — наглухо замотанная в серый нищенский хиджаб женщина и трое мужчин в такой же убогой тканине. Лица их закрывали повязанные от пыли и солнца грубые платки.
Вряд ли бы кто обратил внимание на сельских оборванцев, ждавших, видно, пока их удачливый родственник распродаст свой сельдерей и лук дворцовым поварам. Да и кому бы пришло в голову удивиться, увидев, что к ним вдруг присоединился пятый нищеброд — в такой же серой замызганной джуббе и никогда не стираном платке на наверняка немытой голове.
… — Твой человек — поистине кладезь премудрости, Зу-н-Нун, — усмехнулся Тарик, ибо пятым феллахом был, конечно же, он. — Он уже отыскал запись.
Дервиш покосился на сумеречника — платок закрывал тому пол-лица, так что непонятно было, шутит он или говорит серьезно.
— Отдай мне это, — Тамийа-хима быстро выбросила руку в их сторону.
Тарик нагнулся и безропотно протянул женщине обрывок пергамента. Из-под его сдвинувшегося оборванного рукава показался широкий гравированный браслет и остро сверкнул на солнце.
Аураннка уткнулась в запись на клочке кожи.
— Тамийа, ашшаритская женщина, умеющая читать, — это диво, достойное базарного балагана, — фыркнул Тарик. — Нам нужно уйти отсюда.
— Нам пора, — согласилась хозяйка замка Сов и поднялась на ноги.
Вслед за ней поднялись и остальные: четверо мужчин и невысокая худенькая женщина направились к ведущим в нижний город воротам.
Над ущельем в виду Лива ар-Рамля их уже ждали. Пятерых дервишей легко было узнать по остроконечным колпакам из верблюжьей шерсти. Шестой человек щеголял в небесно-голубой чалме и шелковом, расшитом золотыми антилопами Умейядов синем халате. Тарик фыркнул:
— О ибн Бадис! Ты как павлин среди куропаток. Тебе прислать еще одежд из твоих сундуков? Не то, смотри, мне придется их раздарить невольникам — парчовых халатов в твоих комнатах больше, чем смертный может сносить за всю свою недолгую жизнь!
Халаф ибн Бадис, в недавнем прошлом придворный астролог Бени Умейя, с достоинством поклонился и ответил:
— Я бежал из дворца в чем был, о князь Сумерек! Если бы недостойный раб надел любезные своему сердцу одежды суфия, его бы тут же схватила стража! А сейчас я вынужден носить этот халат из смирения — у здешних братьев не нашлось ни одной лишней хирки!
По правде говоря, ибн Бадис лукавил. Во время бегства он сумел вывезти из дворца целых два тюка одежды и три ларца с золотом и камнями — а также любимого гуляма, подававшего ему по утрам полотенце, а по вечерам наливавшего вино в чашу. Нуштегин — так звали гуляма, — сейчас стоял у него за спиной, и по его зеленой узорной каба[9] из драгоценной ткани зинданчи сразу было видно, кто хранит ключи от сердца ибн Бадиса. Мальчику едва исполнилось двенадцать, и его лицо дышало свежестью и сияло красотой. Рассказывали, что однажды к ибн Бадису пришел старый Омар ибн Умейя, и Нуштегин, в ту пору еще совсем мальчик, подал главе Умейядов полотенце. Омар вытер руки, и, хотя он уже стали сухими, продолжал тереть их об полотенце, глядя на юного гуляма. Говорили, что Умейя предложил ибн Бадису две тысячи динаров за сей цветок цветков, но тот пал на колени и произнес такие стихи:
— Подари меня любимому, от него не отвлеки,Без меня он зачахнет от гнетущей тоски.Сам Рахман ночных покровов не подъемлет поутру,Мы сердца связали наши, развязали все шнурки.
И Омар сжалился над чувствами Халафа и оставил ему Нуштегина.
Меж тем, над склонами гор уже садилось солнце. Ущелье справа от дороги обрывалось крутыми скалами — внизу журчал между камнями мелкий и прозрачный Ваданас. Зажатая между двумя отвесными каменными стенами — казалось, что ущелье Саиф-аль-Малика воистину прорубили мечами ангелы Всевышнего — река мирно качала на перекатах темные спины форелей. Скалы с другой стороны головокружительного провала громоздились друг на друга и уходили в высоту. А слева от идущей по краю обрыва дороги горы отступали — там в полукруглом кольце каменистых осыпей лежала долина Лива ар-Рамля. Когда-то в ней ютился крохотный вилаят, но сейчас от него остались лишь руины, постепенно сливающиеся очертаниями с диким первозданным камнем этого пустынного места. В окружающих долину скалах чернели входы в пещеры: некоторые располагались у самой земли, а к некоторым пришлось бы карабкаться по иззубренным скальным тропкам.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
