— До свидания, герцогиня, — с поклоном произнес Пардальян.
И он ушел, ухмыляясь в усы. Если бы Фауста увидела лицо шевалье, ей бы стало не по себе. А он думал:
«Значит, ей нужно несколько дней, чтобы устроить мне ловушку… Похоже, мадам еще не придумала, как это сделать. Во всяком случае, понятно, что она готовит мне сюрприз». И с присущей ему беззаботностью он сказал себе: «Ладно, там видно будет!»
Гренгай и Эскаргас последовали за шевалье, не забыв запереть дверь на два оборота ключа. В коридоре они обнаружили достойного трактирщика.
— Мэтр Жакмен, — обратился к нему Пардальян, — смотрите, чтобы эти господа ни в чем не испытывали нужды. Вот прекрасный случай проявить все ваши кулинарные таланты. Предупреждаю, что эти люди весьма разборчивы, им трудно угодить!
— Я постараюсь, сударь, — пообещал трактирщик, напуская на себя скромный вид. Было ясно, что мэтр Жакмен в себе уверен!
— Распоряжения будете получать от моих спутников. Они перед вами, — продолжал шевалье, указывая на Гренгая и Эскаргаса. — Слушайтесь только их. Повинуйтесь им беспрекословно.
— Можете не сомневаться, господин шевалье, — с поклоном заверил Пардальяна трактирщик.
— Все расходы я беру на себя. И оплачу их заранее.
— Как. вы можете… — всплеснул руками хозяин.
— Господин Жакмен, дорогой мой, — перебил его Пардальян, — я знаю, что вы мне полностью доверяете. Но я уезжаю и не знаю, когда вернусь. А, может, и не вернусь вовсе. Так что придется вам взять эти деньги.
Достав из кармана кошель, он вручил его трактирщику. Тот принял плату без возражений, привычно взвесив мешочек на ладони. Через сетку было видно, что он полон золотых монет. Трактирщик возликовал: чего бы ни потребовали от него шесть человек в течение суток, в этот день мэтр Жакмен заработал больше, чем за целый месяц. И хозяин таверны поблагодарил Пардальяна:
— Вы по-прежнему самый щедрый человек на земле, господин шевалье!
— Должен вас предупредить, что вы меня сильно огорчите, если примете хоть одну монету из рук запертых в погребе особ, — строго сказал Пардальян. — И еще предупреждаю, что я совершенно не переношу таких огорчений…
— Будьте спокойны, сударь. Вы заплатили мне по-королевски! — воскликнул трактирщик, прижав руки к груди.
— Вы разумный человек, мэтр Жакмен, — усмехнулся шевалье. — Последние наставления получите наверху. А теперь ступайте.
Хозяин поднялся по лестнице, а Пардальян проинструктировал Гренгая и Эскаргаса. Это не заняло много времени. Уже поставив ногу на первую ступеньку, Пардальян вдруг обернулся и резко бросил:
— Да, чуть не забыл: если хоть один из пленников сбежит раньше времени, мой сын Жеан, ваш хозяин и друг, сделавший вас богатыми людьми, неизбежно погибнет. Ему не спастись, слышите, не спастись — и в его смерти будете повинны именно вы!
Он на миг задержал взгляд на их лицах, мягко улыбнулся и отправился наверх, бормоча себе под нос:
— Теперь этой дьявольской Фаусте никакое золото не поможет. Пусть говорит и делает что угодно: они ее не выпустят.
Как мы видим, Пардальян предусмотрел все — буквально все.
XIX
ЛА ГОРЕЛЬ
Приблизительно тогда же, когда переодетая мужчиной Фауста стала пленницей Пардальяна, то есть около семи часов утра, в особняке герцогини де Соррьентес приоткрылась маленькая дверь, выходившая в тупик, и из нее выскользнула какая-то женщина. Прижимаясь к стене, она быстро засеменила по безлюдной в этот ранний час улице Сен-Никез.
Это была Ла Горель, которая уже мелькала среди персонажей нашей истории, но до сих пор оставалась в тени, потому что сидела взаперти в особняке герцогини де Соррьентес, а мы рассказываем читателю только о тех людях, которые что-то предпринимают.
Теперь начала действовать и Ла Горель — потому-то мы о ней и вспомнили. Конечно, это фигура второстепенная, но все равно нам следует познакомиться с ней поближе, иначе трудно будет понять ее поступки. Пусть читатель не волнуется: много времени это не займет.
Возраст Ла Горель не поддавался определению. Ей можно было дать от сорока до шестидесяти лет. Не красавица. Но и не дурнушка. Какое-то неопределенное лицо, не вызывающее ни симпатии, ни антипатии.
Вот и все о внешности этой особы. Перейдем теперь к ее моральным качествам.
Она не была ни доброй, ни злой. В душе ее таилась единственная страсть — пламенная, всепоглощающая страсть к золоту. Когда Ла Горель думала о золоте, видела золото, трогала золото, она оживлялась, расцветала — и лишь в такие минуты пробуждалась к жизни. За золото эта женщина могла быть доброй, заботливой, беззаветно преданной. Если золота было чуть больше, она готова была на любую жестокость, любую низость, любую измену. А без золота Ла Горель не жила, а лишь существовала, ничего не понимая, не чувствуя, не осознавая…
Но последуем за ней.
Дойдя до улицы Сент-Оноре, Ла Горель приблизилась к человеку, который ждал ее на мостовой возле богадельни. Это был Стокко. Тог самый Стокко, которого час или два назад мы видели в нищенских лохмотьях, с повязкой на лице, что, впрочем, не помешало Пардальяну узнать его.
Судя по тому, что негодяй прервал охоту, успешное завершение которой сулило ему кругленькую сумму в сто пятьдесят тысяч ливров, встреча эта была для него чрезвычайно важной. Или он просто выполнял приказ, что представляется нам более вероятным, поскольку Стокко взглянул на Ла Горель без особой любезности. Страшно вращая глазами, он прорычал:
— Старая ведьма, где тебя носит?! Я тут уже целых пять минут околачиваюсь! — Мерзавец врал! Он сам только что пришел. — Взгреть бы тебя как следует…
Елейным голосом Ла Горель смиренно извинилась за то, что заставила ждать «сеньора» Стокко. Бандит грубо перебил ее и скомандовал:
— Ну, двигай за мной… и ближе, чем на четыре шага, не подходи… я не желаю, чтобы меня видели рядом с такой мегерой!.. И моли своего хозяина Сатану, чтобы донесение заинтересовало синьора маршала, иначе я с тебя семь шкур спущу!..
Любой другой на месте Ла Горель испугался бы до полусмерти и убежал от Стокко без оглядки. Но у нее были, похоже, серьезные основания ни за что не отступать; она проглотила все оскорбления и покорно поплелась за головорезом, держась от него в четырех шагах, как и было приказано.
Через несколько минут они уже были в кабинете, где находились Леонора и Кончини. Леонора сидела в кресле и не сводила глаз со своего мужа, а тот нервно бегал по комнате взад-вперед. Стокко представил маршалу Ла Горель, проговорив по-итальянски:
— Монсеньор, вы приказали, и я привел эту старую свинью. Только я ее не знаю и знать не хочу, а заикнулся про нее так, на всякий случай. Вы с ней построже, монсеньор, и если она просто языком трепала, вы мне только мигните, и я душу из нее вытрясу — да и отправлю прямо в пекло.
