зиме вселится в новую хату, в чем Антип Никанорович усомнился. Хату строить – дело серьезное, за три-четыре месяца еще никому не удавалось.
– Пока не отстроюсь, в колхоз не пойду, – сказал Захар. – Не квартировать же мне у вас до весны.
– Все одно не управишься, – покачал головой Антип Никанорович. – А у нас места хватит.
– Мужиков соберу, быстро сладим.
– Накладно будет.
– Ничего, – усмехнулся самодовольно Захар. – В обиде не останутся.
– Ну, дай бог. Отдохни, коли уморился, я тут по хозяйству, – закончил Антип Никанорович и незаметно покосился на чемоданы. Не ошибся, значит. Этот мужик взял свое с привеском, раз хату собрался поставить за одно лето.
Он вышел из горницы и, не дожидаясь баб, принялся готовить небогатую домашнюю закуску.
* * *
К вечеру хата Антипа Никаноровича наполнилась гостями. Захара пришли проведать фронтовики, вернувшиеся раньше его, и довоенные друзья. Каждый приносил с собой что-либо из закуски. В последние годы в Метелице повелось ходить в гости со своими харчами. К этому привыкли и не считали зазорным брать от гостей еду. Когда у людей каждая бульбина, каждый кусок хлеба стал на учете, и понятия приличия, гостеприимства, хлебосольства изменились. Уже считалось неприличным идти в гости с пустыми руками, потому что лишний рот за столом всем был в тягость.
Фронтовики, собравшись вместе и пропустив по чарке-другой, как обычно, заводили одни и те же разговоры о войне, о боях, о штурме того или другого города и, как обычно, внушали друг другу и всем окружающим, сколько им пришлось всего хлебнуть, сколько раз брала их за глотку косая и отпускала в самый последний момент, что если они и остались в живых, то благодаря случаю. Так оно и было. Каждый из них мог не вернуться, как не вернулся Савелий, как не вернулись две трети метелицких мужиков, каждый из них был исполосован ранами и четыре года ходил в обнимку со смертью. Тыловики поддакивали, сочувствовали и соглашались во всем, считая свои горести и страдания ничтожными в сравнении с тем, что выпало на долю фронтовиков.
Только захмелевший Лазарь, всегда и со всеми согласный, вдруг вздумал перечить бывшим солдатам.
– А мы што, думаете, так себе, а? Да мы тут хлебнули болей вашего! – перекрывал Лазарь своим бабьим голосом мужской гул за столом. – Вас хоть кормили, а мы шолупайки грызли, а? Батька мой серед дороги… без могилки… Людей живком в землю закапывали… и полицаи скрозь… Добре вам с винтовками да автоматами, а нам? Хлопят – к стенке… и девок насильничали, а мы, не приведи господь, знай кланяйся!
– Хватит тебе, Лазарь! – отмахивались от него. – Война, чего ж ты хотел?
– Да я што, я ж так, – притихал Лазарь, но тут же опять встревал в разговор: – Думаете, мы так себе, а? Это вам – война, а нам – одно изуверство!
И хотя Лазарь, может быть, впервые в жизни говорил толковое слово, его не слушали и не принимали всерьез. Что возьмешь с недотепы Лазаря? Поговорил, и ладно, грех на него обижаться.
– Да, Лазарь, всем досталось.
– Ты послухай-ка, что Алексей рассказывает.
Захар снисходительно похлопывал Лазаря по плечу. Трубный голос его рокотал спокойно, ровно, но так, что вздрагивала лампа-восьмилинейка, подвешенная за крюк в потолке над столом. Довоенный дружок и гуляка Алексей Васильков глядел прямо в рот Захару и, как влюбленная девка, льнул к его округлому плечу. «А помнишь, Захар? – заплетал Алексей языком. – А помнишь, кореш ты мой дорогой?» Но так и не договаривал, что «помнишь». Захар был центром внимания за столом, вокруг него велись все разговоры. Он это видел и принимал как должное. При каждом движении медали его позванивали, как бы подстегивая мужиков к новым похвалам фронтовику, и казалось, что делает он это умышленно.
Антип Никанорович старался быть радушным, приветливым хозяином, но помимо воли серчал и все настойчивей скрипел табуреткой. Назойливое позванивание медалей начинало его раздражать. Он заметил, что Захар избегает разговоров с Тимофеем, словно того и нет за столом. Тимофей же молчал, как непрошеный гость в чужой компании, и это не нравилось Антипу Никаноровичу.
На дворе уже сгустились сумерки, детей уложили спать, и вся компания вышла во двор, чтобы свободно задымить цигарками и не сдерживать зычных голосов. Долго еще галдели мужики, вспоминая и военное, и довоенное время, разговора же касательно личной жизни Захара никто не затронул, и Антип Никанорович знал, что этот разговор впереди, никуда от него не уйдешь.
Наговорившись и помня, что завтра вставать с первыми петухами, гости разошлись по домам. Антип Никанорович, Захар и Тимофей вернулись в хату. Прося с Ксюшей навели порядок на столе и говорили о чем-то своем. Антип Никанорович еще раньше предупредил Захара, чтобы в присутствии Ксюши о Савелии – ни слова.
– Ушли служивые? – спросила Прося.
– Подались, – отозвался Захар и присел к столу.
После шумной компании в хате стало тихо и пусто. Были слышны ходики на стене, скрип половиц и табуреток, лай чьей-то собаки на улице и особенно отчетливо – позванивание Захаровых медалей.
– За сына вам, Никанорович, спасибо! И тебе, Прося, большое спасибо! Не забуду. – Он сделал упор на том, кого конкретно благодарит.
– Не чужой ить – племянник, – сказала Прося, не заметив, что Захар благодарит не всех Лапицких, а выделяет ее и Антипа Никаноровича. – Так и благодарить не за что. Вот уберегти как следует не сумели. Не обессудь, время такое было. Супротив силы что мы могли?
– Здоровье как, не хворает? – спросил он у Проси, настойчиво не замечая Тимофея.
– Слава богу, не хуже других. И в школе ладно, вот и Тимофей скажет.
– Способный мальчик, – подтвердил Тимофей. – Старательный и спокойный. Только перегружать его не следует.
Захар покосился на Тимофея и заскрипел табуреткой. Только теперь Антип Никанорович увидел, что Захар крепко пьян. Красные глаза его ворочались медленно и неопределенно, будто ничего перед собой не видели, вспотевшая шея вздулась, и язык заметно спотыкался на звуке «р».
– Жить-то как собираешься? – спросила Прося. – Тяжелая нынче жизнь пошла.
– Тяжелей, чем было, не будет. Всяк нажился, и теперь проживу.
– Э, не скажи, – не согласился Антип Никанорович. – Прожить-то проживешь, однако тяжесть тяжести – разница. Одно дело – немца бить, другое – прокормить свою семью. Теперя полегчало, а было… Чул, што Лазарь сказал? Дурны-дурны, а тут в середку угодил. Это для вас – война, там хоть бицца можно было и загинуть как подобает, а для нас – одно изуверство.
– Оно и видно… Вон и Полина от тяжестей загнулась. Эх-х, не
