дожила баба! – Захар скрипнул зубами и собрал в огромные кулаки свои волосатые пальцы, словно показывая, что было бы с Полиной, доживи она до конца войны.
Разговор начал принимать крутой оборот. Обычно молчаливая и покорная, Прося раскраснелась и сердито вступилась за покойницу сестру:
– Ты особливо не рычи, ей тоже хлебнуть пришлось.
– Погляжу я, так все вы исстрадались и все хорошенькие, – уже не скрывая злости, прогудел Захар. – Ты сестрицу свою не покрывай, и мне она не чужой доводилась, да чего замалчивать, коли стервой оказалась. Пригрел на груди!..
Он торопливо наполнил стакан, одним духом осушил его, поскрипел зубами вместо закуски и продолжал:
– И нечего оправдываться! Чистенькие… Сына от теперь «перегружать не следует»…
– Оправдываться никто не собирается! – не выдержал Тимофей. – Не в чем нам перед тобой оправдываться. А сыном не укоряй, знаешь, что я был бессилен что-либо предпринять.
– Своих сумел уберечь, – проворчал Захар, все больше пьянея.
– Глупство городишь, паря, – вмешался Антип Никанорович. – Пьяный ты для такого разговора, проспись-ка лучше.
– Я от обиды пьяный! За сына… А та… эх-х, баба, в душу наплевала!
– Не шуми, Захар, детей разбудишь, – попросила Ксюша.
– А, Ксюша? – словно очнулся Захар и продолжал, едва удерживая отяжелевшую голову: – Одна ты – человек, и Савелий – мужик, уваж-жаю! – Он навалился грудью на стол, полоская свои медали в миске с огуречным рассолом. – Уваж-жаю… А моя… эх-х!
– На Полину все валишь, – сказала Прося, – а своей вины не чуешь? Может, через тебя она и сбилась с путя. Судья выискался!
– Это каким манером – через меня?
– А таким, что совестливо ей было людям глаза показать.
– Не п-понимаю.
– Понимаешь, неча там! Перед нами героя не строй, не на митинге!
– Прося, не время сейчас об этом, – попытался остановить жену Тимофей.
– Ничего, время! – разошлась Прося. – Досыть я молчала! Полину никто не обеляет – виновата. А не герой-мужичок довел ее?.. Кабы был, как другие мужики, дома или в отряде, и Полина Полиной осталась бы.
– А я где, по-твоему, был?
– Тебе лучше знать. Но кто с Маковским был, мы тоже знаем.
– Маковский мне не указ! – выкатил глаза Захар. – У меня свой отряд имелся!
– Ладно, Захар, с этим разберутся, – сказал Тимофей. – Кончим этот разговор.
– Это с чем разберутся?
– С отрядом твоим. Пошли спать.
Тимофей поднялся, давая понять, что разговаривать с пьяным больше не станет, но Захар взорвался пуще прежнего. Хмель как будто отступил от него, лицо с хищной злобой перекосилось, он вскочил, опрокинув табуретку, и грохнул кулаком в грудь, отчего с новой силой зазвенели медали.
– Со мной разбираться? Со мно-ой?! Это я разберусь! – И он опять ударил себя в грудь, как в пересохшую бочку.
Этого медального перезвона Антип Никанорович больше не мог перенести.
– Орденком бы тряхнул, коли герой, – проворчал он сердито. – А насчет отряда партизанского Тимофей правду сказал: разберутся. Коли невиноватый, значит, невиноватый, и неча глотку драть!
– Ви-но-ва-тый?! – захлебнулся Захар, сверкая глазами. – Раз-бе-рутся?! Да я за эти награды жизнью рисковал! Я там кровя за вас лил, а ты, – он повернулся к Тимофею, – а ты… детской кровушкой торговал! Сына моего кровушкой!
Тимофей пошатнулся, как от удара, и опустился на табуретку. В хате наступила тишина. Захар, видать, и сам понял, что хватил через край, умолк и опустил готовые крушить все подряд кулаки. Ксюша с Просей, ошарашенные этими словами, застыли, не в состоянии говорить.
В груди у Антипа Никаноровича всплеснула горячая волна, он вскочил и крикнул Тимофею:
– Ты што молчишь?
Тимофей даже головы не поднял.
– Крыть нечем, – со злостью и в то же время как-то виновато сказал Захар.
– Ну, так я скажу. Вон бог, а вон порог! – указал Антип Никанорович на дверь и вдруг, притопывая ногами, закричал не своим голосом: – Во-он! Штоб и духу твоего не было!
Захар кинулся прочь из горницы, в сенцах зацепил ведро, видать, с силой поддал его ногой и, матерно ругаясь, вылетел во двор.
* * *
Назавтра поутру Алексей Васильков пришел за вещами Захара. От Алексея несло перегаром, и глаза его маслено лоснились, видать, уже успел опохмелиться.
– Извиняй, Никанорович, – пробубнил он хмуро, пряча под рыжими веками виноватые глаза. – Захар прислал за вещами.
– Там, – кивнул Антип Никанорович в угол.
Алексей принялся было увязывать вещмешок, но Антип Никанорович заметил бутылку на подоконнике и остановил его:
– Погодь. Вот это ишо. – Он взял недопитую вчера Захарову бутылку и сунул Алексею.
– Ну, что вы, Никанорович, – замялся Алексей.
– Забирай! – вспылил неожиданно Антип Никанорович. – Штоб и не воняло тут!
– И это… Максимку велено забрать.
– В саду он, кликнешь сам. Вечером придешь за его пожитками – бабы соберут.
Алексей топтался возле чемоданов и уходить не торопился, будто хотел что-то сказать и не решался. Антип Никанорович подождал с минуту и не выдержал:
– Все?
– Все, кажись…
– Ну и проваливай!
Алексей вскинул за плечи вещмешок и, сгибаясь под тяжестью чемоданов, посунулся к выходу.
Как только Алексей вышел, Антип Никанорович заметался по горнице, сердясь на себя. Накричал на человека, а за что, спросить бы тебя, старого дурня. Алексей тут не виноват. Ну, приютил, видать, Захара, потому как старый дружок его. Антип Никанорович подошел к окну, выглянул. Алексей, пыля полусогнутыми ногами, удалялся по улице, рядом с ним, припрыгивая, бежал Максимка. И с новой силой закипела в нем злость и обида на Захара, на невинного Алексея, даже на Максимку – не забежал в хату, не спросил позволения уходить, не простился… А если рассудить, то Максимка при чем, может, он и не знает, что уходит навсегда из этого дома. Куда же ему идти, как не к батьке? Стареешь ты, Антип Никанорович, и обиды твои стариковские, на детские похожи.
Но успокоиться он не мог еще со вчерашнего вечера. Всю ночь ворочался с боку на бок, сон его не брал, и утром не находил места. Он прошел в трехстен, пошарил на полке, что-то отыскивая, потом спохватился: а что он ищет? Подумал, подумал и не придумал – что. Выругался, сплюнул сердито, вернулся в горницу и присел на край дивана, сложив руки на коленях, как делают это древние бабки на завалинках, но тут же, заметив такое «бабье» положение, снова ругнулся себе под нос. Взгляд его наткнулся на серый корешок Библии, и Антип Никанорович словно обрадовался, взял Библию и принялся перелистывать толстые пожелтевшие страницы. Но читать ему было трудно: буквы мельтешили, расплывались перед глазами, и Антип Никанорович с досадой откинул книжку в угол дивана. Зрение плошало.
Антип Никанорович махнул на все и
