Яннакконе предсказал бы для Церкви, желающей оставаться сильной путем принуждения неофитов к демонстрации выбранной ими приверженности. Во многие религиозные секты сложно вступить; если же приводить примеры для групп нерелигиозных, можно вспомнить о ритуалах вступления в братства и о том, сколь дорого стоит членство в закрытом клубе. В то же время эти организации обычно заинтересованы в новых членах, даже требуя от них проходить инициацию. Еврейские общины, напротив, почти никогда не искали прозелитов, хотя и могли их принимать. У нас нет ни примеров миссионерской деятельности иудеев, ни текстов, написанных для обращения чужаков в веру. А кроме того, иудейский закон иногда придает прозелитам низший статус. И вот пример (MacDonald 1994, 67). Если для имущественной компенсации, выкупа пленников или спасения жизни необходимо выбирать между членами общины, закон устанавливает последовательность в порядке убывания важности: священник, левит, израильтянин, мамзер, нефиней, прозелит и вольноотпущенник. Прозелиты, принявшие иудаизм, по статусу ставились ниже незаконнорожденных (мамзеров) и слуг из других племен (нефинеев). Такие препятствия к тому, чтобы стать иудеем, часто сочетались с еще более строгими ограничениями, наложенными на выходцев из антисемитских неиудейских общин. И неудивительно, что чужаки обычно и оставались «чужаками».
Итак, в иудаизме много черт, благодаря которым еврейские общины, даже будучи крохотными меньшинствами, жестко притесняемыми и понуждаемыми к ассимиляции, сохраняли свою обособленность на протяжении всей свой истории. Однако, чтобы выжить, эти еврейские общины нуждались в ресурсах, а значит, им приходилось вести дела с теми самыми народами, от которых они столь упорно отделялись.
Взаимодействие групп, позволяющее выжить
В соответствии с основным сценарием Дарвина, предложенным для группового отбора, сотрудничество – хрупкий цветок, если рассматривать только внутригрупповые взаимодействия, но группы, проявляющие склонность к сотрудничеству, значительно превосходят своих соперников, которые к нему не склонны. Если благодаря своей религии еврейские общины действовали крайне согласованно – по сравнению с обществами, с которыми они вели дела – тогда это могло дать им преимущество в любом предприятии, которое требовало объединенных усилий. Выживание таких общин среди других народов – по крайней мере, при отсутствии гонений – было обеспечено.
Поскольку антисемитизм часто подогревается обвинениями евреев в том, что они сотрудничают с целью лишить неевреев их ресурсов, вопрос становится деликатным. Теории еврейского заговора разрослись до возмутительных масштабов, вплоть до откровенных фальсификаций. В 1921 году было доказано, что «Протоколы сионских мудрецов», которые предположительно рисуют программу мирового господства – это подделка, но антисемиты – начиная от Генри Форда до Адольфа Гитлера и арабских лидеров – все равно напечатали и распространили миллионы экземпляров книги (Cohn 1966; Prager and Telushkin 1983). Те, кто обвинял евреев в сотрудничестве лишь со своими и эксплуатации других групп, оправдывали и холокост в Германии, и бессчетное число других попыток уничтожить еврейскую религию путем убийств, принудительной ассимиляции и насильственных депортаций (Prager and Telushkin 1983; MacDonald 1994, 1998a).
Надеюсь, всем очевидно, что эти деяния достойны осуждения, хотя и ужасающе типичны для межгрупповых отношений в целом[47]. После Второй мировой войны психологи всеми силами стремились понять, почему люди так легко проникаются образом мыслей, при котором весь мир становится разделенным на «нас» и на «них», что и дало возможность для таких зверств, как холокост. Еврейский психолог Анри Тайфель, сам выживший в холокосте, находился во главе этого направления, ставшего известным как теория социальной идентичности (см. обзор теории: Abrams and Hogg 1990 и автобиографическое описание: Tajfel 1981, 1–2). Главный вывод этой теории заключался в том, что запустить в нормальных людях мышление «мы – они» чрезвычайно легко: семя геноцида скрыто в каждом из нас.
Теория социальной идентичности создавалась в духе оптимизма и в надежде на то, что наука может помочь улучшить природу человека – путь даже научные результаты часто отрезвляли. Теория многоуровневого отбора идеально дополняет теорию социальной идентичности и должна трактоваться в том же духе. Она подробно, с эволюционистских позиций, объясняет, почему в нормальных людях так легко пробудить мышление «мы – они». А кроме того, она раскрывает ошибочные линии в этической аргументации, из-за которых люди со спокойной душой совершают чудовищные поступки. Все это неприятные мысли – но мы должны столкнуться с ними лицом к лицу, чтобы найти практические решения, которые, в принципе, существуют. Одна из целей этой книги заключается в том, чтобы доказать, что культурная эволюция – непрерывный процесс, способный открыть подлинно новые решения, пусть даже они созданы на уже известном материале. Там, где дело касается эволюции, сам факт того, что нечто не происходило раньше, не особенно способен подтвердить, будто этого не случится в будущем. И вот в этом созидательном духе вернемся к вопросу об иудаизме.
Существует три причины, по которым можно предполагать, почему еврейские общины во времена рассеяния достигли более высокой степени сотрудничества «своих», нежели другие социальные группы, с которыми приходилось вести дела. Первая причина – строгость религии и степень изоляции, о которых я уже говорил. Вторая – степень генного родства, часто имеющая место внутри еврейских общин: родственный отбор давно признан мощнейшим механизмом эволюции альтруизма (Hamilton 1964, 1975). В главе 1 я объяснял, что родственный отбор – это род группового отбора, а этические системы обеспечивают групповой отбор иного рода, способный протекать среди людей, не связанных кровным родством[48]. А значит, социальные группы, куда входят люди, не только близкие генетически, но и объединенные посредством системы моральных норм, должны проявлять поистине сильное стремление помочь друг другу. Еврейские общины зачастую начинались с нескольких людей, причем близких родственников, поскольку поощрялись браки между дядями и племянницами, а также между двоюродными братьями и сестрами. Множество механизмов, используемых в религиях для поощрения братских отношений в группе, в случае иудаизма могло строиться на фундаменте генетической близости.
Третья причина, позволяющая предполагать сотрудничество внутри еврейских общин – групповой отбор. В главе 3 я предположил, что протестантская Реформация была процессом культурного группового отбора и представляла собой множество социальных экспериментов, из которых завершились успехом лишь немногие. Историю иудаизма можно истолковать даже более убедительно как процесс непрерывного группового отбора, культурного и даже генетического, когда еврейские общины, которым не удалось проявить солидарность, исчезали, а выжившим оставалось лишь создавать новые сообщества. Было бы странным, если бы трагические притеснения евреев за последние две тысячи лет не привели к форме отбора на уровне групп.
В теории нам следовало бы ожидать, что все, кто входит
