— Вот слова настоящего азнаура, — рассмеялся довольный Ростом.
Через полчаса, точно гонимые врагами, взмахивая нагайками, бешено мчались в Амши молчаливые всадники.
Георгий не сразу узнал голос отца. Сдернул с головы бурку, оглядел пустую комнату. Говорили у наружных дверей. Он не доверял ушам. Приподнялся на тахте, крепко потер лоб.
— Зачем беспокоитесь, сборщик знает, сколько у кого можно взять. Правда, первое время больше возьмем. Раньше дом хотел чинить, теперь новый будем строить. Месепе много в Носте, пусть работают. Около церкви думаю строить. Вот Гоголадзе лес заготовили, возьмем его, пусть новый у Кавтарадзе достанут. Скоро зима, мы ждать не можем.
Голос у Шио твердый, уверенный, чуствовалось презрение к соседу.
— Гоголадзе богатые, могут купить, у них всего много, а у нас, сам знаешь, Шио, все сборщик отбирал, — плакался другой, — две овцы остались, если заберете…
— Скучно тебя слушать, Захария. На сборщика жалуетесь, а сами в подвалах и ямах сыр прячете… Зачем хитрите, сам обойду. Что полагается господину — надо отдавать. Каждому его доля будет выдаваться. Сколько наработаешь, столько и получишь. Что тебе, Кетеван?
— Вот, дядя Шио, ты велел белый мед принести, все собрали. Богом клянусь, больше нет.
— Один кувшин? По-твоему, выходит, дядя Шио совсем дурак. Убирайся отсюда. Сборщик знает, как надо учить вас.
Ошеломленный Георгий с трудом поднялся, хлопнул дверью и застыл на пороге. Черная комната была завалена резаной птицей, молочными поросятами, свежим сыром, взбитым маслом, упругими фруктами.
С шумом распахнулась дверь. Георгий вышел на двор. Худенький старичок с проворством ребенка выскочил на улицу и скрылся за углом. Георгий смотрел во все глаза на отца, опьяненного счастьем и властью. Одетый в праздничную чоху, с затуманенными глазами, он был неузнаваем.
Георгий понял: разговором делу не поможешь, надо немедленно что-то предпринять, на что-то решиться, но встревоженные мысли не находили выхода.
— Где мать и Тэкле?
— Жена гзири за ними пришла, ее девушки платье для Маро с Тэкле шьют, синее шелковое, твой подарок… Мерить пошли… Долго спал, дорогой. Маро не хотела уходить, ждала, когда проснешься, но жена гзири сказала, иначе к воскресенью готово не будет. В воскресенье о твоем здоровье молебствие отслужит священник, потом к нему обедать пойдем, — захлебывался словами Шио.
— Где Папуна?
— Папуна с утра сердитый: детей ждал, а кто посмеет у владетеля Носте крик поднимать?.. Куда уходишь? Все приготовлено в саду, Маро сейчас придет… За двумя месепе послал, пусть работают. Маро трудно одной…
Упоенный, он продолжал говорить, не заметив, как Георгий широко зашагал по необычно пустым улицам…
— Уехал? — переспросил Георгий деда Димитрия. — Куда уехал?
Но ни дед, ни родители остальных друзей не знали, куда ускакали сыновья. Особенно поразил Георгия дом Элизбара, где он любил бывать. При его появлении семья разбежалась, в доме поднялась суматоха. Георгий догадался: прятали ковры и другие вещи.
Отец Элизбара вышел к нему, долго кланялся, просил азнаура оказать честь войти в дом.
— Что ты, дядя Петре, точно первый раз меня видишь. Как живешь, здоровы у тебя?
— Здоровы… Только плохо в этом году, война была, много сборщик взял… Семья большая, не знаю, как зиму будем…
— Не беспокойтесь, дядя Петре, проживем.
Георгий удивился. Петре никогда не жаловался.
Сборщики, дружившие с богатыми, получали щедрые подарки и облагали их гораздо меньше бедняков.
Хуже дело обстояло у Даутбека. Всегда радостно его встречавшие, они вышли к Георгию с каменными лицами.
— Хозяйство свое пришел проверять? Не беспокойся, ничего не скроем, — холодно сказала мать Даутбека.
Саакадзе посмотрел на них и молча вышел на улицу.
У дверей большого дома стояла с палкой бабо Кетеван. Она когда-то дружила с бабо Зара.
Георгий безотчетно, как в детстве, подошел к ней.
— Бабо Кетеван, дай яблоко.
Кетеван засмеялась:
— Только за яблоки бабо помнишь? У, кизилбаши…
Она, бурча, вошла в комнату и быстро вернулась, держа в руках золотистое яблоко.
— На, Тэкле половину отдай.
Георгий засмеялся: в течение шести лет бабо Кетеван повторяла одно и то же. Он разломил яблоко и предложил бабо самой выбрать половину для Тэкле. Кетеван испытующе посмотрела и, вздохнув, сказала:
— Одинаковые, ешь, какую хочешь.
Георгий с наслаждением вонзил крепкие зубы в рассыпчатую мякоть.
Из дома выбежала молодая женщина, за нею, шлепая чувяками, семенил испуганный мужчина. Женщина резко оттолкнула старуху.
— Из ума выжила, — прошипела женщина, — войди, господин в дом, хоть весь сад возьми, твое…
Георгий посмотрел на женщину. Мелькнули пройденные годы: вот она, под смех соседей выгнав его из фруктового сада, с палкой преследует по улице. Недоеденное яблоко упало на дорогу…
Маро расстроенная встретила Георгия. Не все ли равно, в каком платье молиться за такого сына?
Георгий нежно обнял мать. Она заплакала.
— Нехорошо, Георгий, Папуна из дома убежал, ты голодным ходишь… Соседи прячутся, никто поздравить не пришел… Первые кланяются… Жены гзири, надсмотрщика, нацвали проходу не дают, вертят лисьими хвостами. Где раньше были?
«Что-то надо сделать», — стучало в голове Георгия.
Шио рассердился.
— С ума сошла! Горе большое! Нашла, о чем плакать. Соседи первыми кланяются? Пусть кланяются. Раньше я, бедный азнаур, перед всеми мсахури шею гнул, теперь пусть жирный Гоголадзе немного буйволиную шею согнет, и Оболашвили тоже пусть кланяется, и гзири тоже, и нацвали. Пусть все кланяются владетелям Носте.
— Когда от доброго сердца кланяются, ничего, а когда завидуют, ненавидят, боятся, такой поклон хуже вражды, — сокрушалась Маро. — Пойдем, Георгий, в сад, там кушанье приготовлено… Два месепе пришли работать, мать и сын… Вот самой делать нечего. Шио велел, — добавила она виновато.
В саду под диким каштаном с еще не опавшими листьями стояли из грубо сколоченных досок узкий стол и скамьи. Георгий с отвращением оглядел яства, обильно расставленные на цветном холсте. Заметив опечаленное лицо матери, молча сел.
Шио самодовольно, с жадностью поедал все, на что натыкался глаз.
Хлопнула дверь, и в сад вошел Папуна. Георгий опустил голову.
Папуна молча подошел, сел, вынул платок и вытер затылок.
Шио, без умолку говоривший, налил вино и хвастливо заявил:
— Нацвали большой бурдюк в подарок прислал.
Папуна молчал.
— Сейчас горячий шашлык будет, — захлебывался Шио. — Эй, Эрасти! — крикнул он.
