– Да, да! Такая красота, что про это только стихи и сочинять!
Пришла Вальборг, одетая в обыкновенное темно-серое платье с красной шерстяной тесьмой. Ее пушистые волосы были перевязаны через лоб тонким ремешком, чтобы не лезли в глаза, на кончиках пальцев белела мука. Оддбранд окинул ее быстрым взглядом и опять пожалел, что дочерью конунга оказалась не Ингитора. Настоящая йомфру Вальборг оказалась очень красивой и умела себя держать, но вообразить ее рядом с Торвардом конунгом не получалось. Она ему до плеча не достанет, притом во всех отношениях.
– Что случилось, госпожа моя? – учтиво спросила она. – Зачем ты меня звала?
– Вальборг, посмотри, какая красота! – воскликнула кюна Аста, едва завидев дочь. – Это как раз то, что нужно для приданого! Ни на одной женщине я не видела таких прекрасных шелков! Все будут тобой любоваться! Даже фру Хьяльмина с Самоцветного мыса умрет от зависти, если увидит!
– Госпожа моя, разве нельзя было с этим подождать? – со скрытым недовольством произнесла Вальборг. – Ты же знаешь, пора печь хлеб! Нельзя же все бросить на одних рабынь! Они съедят половину, пока будут готовить!
– Ну, не такие уж они у нас голодные, и Рагнебьерг отлично за ними смотрит… – невнимательно отмахнулась кюна Аста. – Нет, ты только посмотри, какая красота! А я-то думала, что лучше меня никто не одевается! Умеют же где-то такое делать! Говорят, эти ткани ткут какие-то волшебные пауки, что ли? – Кюна Аста вопросительно посмотрела на Оддбранда, но он смог лишь почтительно улыбнуться и пожать плечами. Его забавляло несоответствие почти детского простодушного восторга кюны Асты и серьезного лица ее юной красавицы дочери.
Уступая уговорам матери, чтобы только скорее отделаться и снова идти на кухню, Вальборг подошла и заглянула в сундук. Брови ее медленно разгладились, лицо прояснилось. Оддбранд отметил, что первая часть ворожбы кюны Хёрдис сложилась как надо: все же и благоразумная йомфру Вальборг – такая же женщина, как все. Она красива и знает об этом; не может она остаться равнодушной к тому, что способно подчеркнуть ее красоту.
Вальборг подняла край передника и стала тщательно вытирать о него правую руку. Оддбранд поспешно поднял один из свертков, ярко-голубой, как летнее небо, угадав, какой цвет она предпочитает всем другим, и развернул его. Не поднимая глаз, Вальборг прикоснулась к мягкому шелку, погладила его, легонько помяла в пальцах.
– Ах, какой мягкий! Легче пуха! – Кюна Аста немедленно последовала ее примеру, но теперь это уже ничем не грозило.
Оддбранд опять глянул на Ингитору: не захочет ли и эта пощупать тоже? Но дева-скальд даже не смотрела туда, а слушала, что ей шепчет на ухо кудрявая уладка.
– Наверное, ты дорого запросишь за такой шелк? – спросила Вальборг, впервые подняв глаза на Оддбранда. И он, с трудом, оторвав глаза от Ингиторы, не сразу вспомнил свою цену. Все-таки жаль, что это не она!
Кюна Аста пожелала расплатиться немедленно и послала искать Гилли, хранившего ключи от конунгова серебра. Ингиторе стало скучно, и она вышла, но в гриднице столкнулась с Эгвальдом ярлом.
– Говорят, там привезли какие-то особенные ткани? – оживленно спросил он. Эгвальд ярл был любопытен почти так же, как его мать, и почти так же любил красивые новые рубахи. – Говорят, красота их достойна Альвхейма?
– Да, наверное! – несколько уныло ответила Ингитора, которой некстати вспомнилось, какие подарки привозил ей отец. Может быть, они и не были достойны Альвхейма, но доставляли ей такую радость, какой не знает благоразумная йомфру Вальборг! – Но они все, кажется, с цветочками, так что для тебя там ничего не найдется. Хотя спроси, я не очень-то смотрела!
– Нет, я знаю, почему ты не смотрела! – Эгвальд взял ее за руку и не дал уйти. – Пойдем посмотрим вместе. Если тебе что-то очень понравится, я для тебя выпрошу у матери. Нельзя же, чтобы все доставалось одной Вальборг! Она и так уже своим приданым три корабля загрузить может, а жениха все нет! Еще бы – разве ей кто-нибудь угодит! Тебе тоже не помешают красивые новые платья, и я об этом позабочусь! Пойдем!
– Да зачем? – Смеясь, Ингитора уперлась и встала в дверях. Ей не хотелось, чтобы ее равнодушие приписали скрытой зависти. – Разве у меня есть жених?
– Ну, может, и есть. – Эгвальд вдруг тоже остановился вплотную к ней, держа ее руку возле своего сердца. – У меня вот, например, есть невеста, только я не знаю, есть ли у нее жених. А если есть, то кому же позаботиться о ее свадебных дарах, как не мне? Если у моей невесты есть жених, то я перекуплю этот сундук и он весь пойдет на свадебные дары.
При этом он так смотрел на нее, что смысл речи был Ингиторе совершенно ясен. А она прикусила язык: своим невинным вопросом о женихе она вызвала то, что потихоньку приближалось к ней всю эту зиму, с самого первого дня. В общем, Эгвальд ярл ей нравился: он молод, красив, неглуп, доброжелателен, всегда умеет развлечь ее веселой и приятной беседой, не жалеет ни трудов, ни расходов, чтобы ее позабавить. И к тому же он сын конунга – это вам не Фасти хёльд из Мьельке и не Оттар, сын Скофти бонда! Высокое происхождение и уверенность во всеобщей любви овевали каким-то тонким светом его высокий белый лоб, сказывались в каждом движении, в каждом слове. Эгвальда немного избаловала обожающая мать, но быть ребенком, цепляющимся за ее подол, он не желал, хотя всегда обходился с кюной Астой как ласковый и внимательный сын. Он был немного, может быть, легкомыслен и впечатлителен, но, безусловно, отважен и мечтал походить на своего старшего сводного брата, Хельги ярла. Того самого, что убил на поединке Торбранда конунга! Хельги ярла сейчас не было в Эльвенэсе, но отсвет его подвига падал и на Эгвальда. И в последнее время Ингитора с особенным удовольствием думала о том, что младший брат при случае так же одолеет сына, как старший брат одолел отца!
– Ты понимаешь меня? – продолжал Эгвальд, который сам не знал, почему именно сейчас – на пороге девичьей, на виду у всех – его осенила долгожданная решимость. – Ты будешь моей женой? Правда, из-за Хельги мне не бывать конунгом, ну, может быть, очень нескоро… Кто знает, что может случиться? Конечно, я очень люблю и почитаю Хельги, но он такой человек… Как говорят, вечно витает в облаках. Когда его не будет дома, я буду все равно что конунг, а ты как кюна. Отец, я знаю, не будет против, он давно догадывался, и он сам мне намекал, что ты – подходящая невестка, потому что… Ну, потому что…
Эгвальд немного стыдился перед красноречивой девой-скальдом своего неловкого признания, но, правда, что тут говорить, если она и так все знает, если всю эту зиму он каждым словом, каждым взглядом просил ее любви! Просил, но отнюдь не имел уверенности в успехе – Ингитора была слишком весела и независима, ничего у него не просила и потому не нуждалась в нем. И со всей юной пылкостью, так подогретой ее же примером, Эгвальд жаждал вызвать восхищение той, что так восхищала его, привязать ту, которая привязала его – но именно та ее свобода и сила, которая его привлекала, делала ее независимой и недоступной! Он мог только положить к ее ногам все, что имел – свою любовь, власть, богатство, почет, – и умолять принять эти дары, если она сочтет их достойными себя.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
