Читаем без скачивания Мистификации Софи Зильбер - Barbara Frischmuth

— Вы действительно так думаете, дорогая Софи? — в один голос спросили вдруг Изабель и Розабель.

— Да разве я знаю.— Софи покачала головой.— Мо­жет быть, и нет. Но так, по крайней мере, кажется.

— А кажется так потому,— Изабель таинственно улыб­нулась,— что ты полагаешь, будто все в твоих руках. Пусть даже сейчас ты сплоховала, но могла бы все сделать гораздо лучше.

— Не говоря уже о том,— Розабель положила на стол обе руки и рассматривала свои ногти,— что не от тебя одной все зависит, не ты одна играешь роль. Существует множество факторов, и порой они действуют согласно, а порой и вопреки друг другу. Иногда ты подчиняешь их себе, а иногда подчиняешься им сама.

— Считать, что ты одна виновата во всем,— значит воображать о себе слишком много,— сказала Изабель.— Столько есть разных причин...

— Но, с другой стороны,— заметила Розабель,— это вовсе не значит, что мы свободны от всякой ответственно­сти. Все дело в правильных взаимоотношениях между на­ми в вещами. Существуют создания самого различного толка, а мы склонны не замечать никого, кроме себе подоб­ных. Вот оттого, что мы столь многого не замечаем, нас неожиданно и настигают всякие напасти. То, что скры­вается за вещами, не более важно, чем то, что их скрывает от нас. Надо только не упускать это из виду.

Софи невольно схватилась за голову, словно ей было уже невмоготу,— такого она наслушалась за последние полчаса.

— Дорогая Софи,— сказала в этот миг Изабель, сделав знак Розабель.— Что же это мы, болтаем и болтаем, у вас уже и голова заболела. Надеюсь, мы все же вам не слишком докучали.

— Позвольте вам откланяться,— сказала Розабель и поднялась одновременно с Изабель.— Когда бы вам ни по­надобилась наша помощь — мы тут, рядом, в комнате но­мер восемь — счастливая «восьмерка».— И не успела Софи моргнуть глазом, как обе они, руна об руку, скрылись в одной из аллей парка.

Софи несколько минут собиралась с мыслями, прежде чем снова подхватила оборванную нить воспоминаний. «Ах да, японец»,— вполголоса сказала она себе, точно желая этими словами вытеснить все другое, что смущало и угнетало ее.

Они с самого начала знали, что у них есть всего десять дней. Быть может, именно это и сделало их взаимное чув­ство таким пылким. В итоге за эти десять дней они про­жили целую жизнь — жизнь, которой пришлось уместить­ся в такой сжатый срок. А когда расстались, чувствовали себя так, будто испытали уже все, что могут испытать мужчина и женщина, познавшие близость. Софи не пред­ставляла себе, как их отношения могли бы; должны были бы развиваться дальше, после этих десяти дней, не говоря уже о том, что их разделяло полмира.

Они так быстро и так безоглядно преодолели взаимную отчужденность, их короткая близость была такой полной что за этой необычайной близостью могла последовать «лишь новая отчужденность.

Любовь их была почти безмолвной, язык — в данном случае английский — требовался им лишь тогда, когда речь заходила о самых обыденных вещах. Любовь без рас­сказов.

Теперь, когда она все это вспоминала, ей стало ясно что она ведь ничего не знала о том японце — только то что он инженер. Ни слова о его детстве, о его юности, о его жизни вообще. Она даже не знала, есть ли у него семья и как он проводит свое свободное время. Это была любовь без прошлого и без будущего. Любовь, какую представля­ешь себе, мечтая о незнакомце, которого не существует. Но Софи любила воспоминания об этой любви, не изуро­дованной отметинами времени.

В этот миг пошел вдруг такой сильный дождь, что, по­ка Софи добежала до входа в отель, она успела изрядно промокнуть, так что пришлось ей срочно идти наверх пе­реодеваться, прежде чем, в ожидании новых удивительных событий, отправиться в ресторан обедать.

*

Обед прошел спокойно, без особых происшествий, хотя некоторые дамы и господа недовольно ворчали. Софи си­дела возле бледной англичанки в темной соломенной шля­пе, украшенной белыми цветами,— шляпа эта производи­ла довольно странное впечатление, однако она вполне под­ходила к необычному сочетанию красок в наряде этой дамы — штирийское платье в черно-белую клетку и свет­лый шелковый передник.

Как вскоре выяснилось, разговор шел о погоде. Если англичанка и некоторые другие дамы ничего не имели против затянувшегося ненастья, то остальные ожесточен­но ругали бесконечные проливные дожди.

Софи сочла досужим капризом их нападки на присут­ствующих в зале местных жителей, словно те, как хозяе­ва обязаны были и в этом угодить гостям и позаботиться о хорошей погоде. Нехотя обе стороны состязались в остроумия, отпускавшиеся шутки, казалось, имели целью скрыть от непосвященных всю серьезность проблемы.

Когда обед подходил к концу — как раз подали де­серт,— у господина Альпинокса терпение, видимо, оконча­тельно лопнуло. Он вскинул вверх руки, призывая всех успокоиться, и, смеясь, пообещал замолвить словечко пе­ред богом погоды,— при этом он метнул через весь зал лукавый взгляд на Софи. После этого та часть гостей, что желала скорейшего наступления летнего тепла, успокои­лась, остальные же, в том числе бледная дама-англичанка, только пожимали плечами, показывая, что у них найдутся и другие желания.

И в самом деле, уже когда они пили кофе, небо очи­стилось, солнце засияло в полную силу, соответственно вре­мени года, и, казалось, пускало луч в каждую невысохшую каплю дождя, заставляя ее в ту же секунду испариться.

— Довольны вы теперь? — спросил Альпинокс, прохо­дя мимо Софи, когда все толпой повалили в парк. Должно быть, он отгадал ее тайное желание искупаться и позаго­рать, но после всего, что было, это уже не удивило Софи.

Дамы весьма основательно обследовали состояние по­годы и так пристально всматривались в небо, будто свои­ми взглядами хотела согнать с него последние мелкие тучки в отправить их подальше, за горные вершины, в чу­жие края.

Софи прокралась наверх, к себе в комнату, собрала свои купальные принадлежности и сунула в холщовую сумку. Она снова почувствовала себя девчонкой, которой не сиделось на месте, когда ее охватывало желание поза­горать,— в такие минуты она все бросала и бежала на бе­рег озера, чтобы подставить свое тело жарким лучам и лежать, пока ее вольно блуждающие мысли не начнут сли­ваться и путаться и она не окажется на той грани между сном и бодрствованием, когда чего-чего только не начнешь воображать.

Первый день купального сезона она обычно проводила одна. Только когда на ее кожу ложился легкий загар — только тогда она позволяла смотреть на себя другим.

Сложив все, включая солнечные очки и крем для зага­ра, Софи тихонько спустилась вниз. Судя по скрипу до­сок, остальные дамы собрались на балконе второго эта­жа, опоясывающем здание с трех сторон, и по всей види­мости, принимали там первую солнечную ванну.

Софи пошла по дороге, огибавшей церковь, затем во­круг озера, и ноги сами привели ее в тот уголок, где она обычно купалась раньше,— туда, где гора, слегка выпячи­ваясь, круто обрывается прямо в воду. Это место совсем не изменилось,— ровная полоска берега, покрытая галькой к защищенная от дороги валунами. Здесь всегда было пу­стынно; мало кто из купальщиков использовал эту часть берега как пляж, а если кто здесь и купался, то лишь мест­ные жители. Чуть правее тянулась гряда камней, доволь­но отлого спускавшаяся к воде и, должно быть, образовав­шаяся здесь вследствие оползня. Если не боишься ступать по камням, которые только-только начинают превращать­ся в гальку и песок, то по ним удобно сходить в воду. Это значит — можно сделать несколько шагов, чтобы чуть-чуть остыть, а потом уже дно начинает уходить у тебя из-под ног и ты волей-неволей полагаешься лишь на свое умение плавать.

Софи разделась за кустом можжевельника и расстелила одеяло на том месте, которое всегда считала своим соб­ственным. Когда она легла и почувствовала на себе давно желанные жаркие лучи, то осознала, что теперь действи­тельно вернулась домой, и это сознание не только не при­чиняло ей боли, а, наоборот, было бесконечно сладостно. Окинув взглядом противоположный берег озера, она по­чувствовала такой прилив счастья, какого не испытывала уже давно. Издали до нее доносились смех и крики курортников, катавшихся на лодках, она ощущала, как нагревает­ся ее кожа, как тело впивает в себя солнечное тепло и начинает проникаться приятной ленью. Ее руки и ноги расслабились, она раскинулась так, будто распростерла объятия, и блаженство приливало и отливало, чтобы, став чрезмерным, не перейти вдруг в иное чувство.

И, как в прежние времена, в этом полузабытьи она принималась воображать себе терпкие напитки, поданные в запотевших бокалах,— на их наружных стенках высту­пали капельки, в которых играл и преломлялся свет,— она представляла себе, как медленно подносит такой бокал ко рту и, прежде чем сделать первый глоток, прикасается горячими губами к его прохладному краю, а приоткрыв .гу­бы, втянув немного влаги в рот, держит ее сперва на языке и только потом пускает вовнутрь. С тем чтобы постепенно начать пить взахлеб и все глубже вливать в себя напиток.