Пустая мансарда хмуро уставилась на нее всеми предметами. Алькины вещи: майка, халатик, кроссовки, полосатый тигренок, бинокль… Ее листки со стихами и рисунками, разбросанные на подоконнике как попало, — все это казалось Маше беспощадным укором.
Мысль о том, что предстоит провести целую ночь в этом помещении, до краев полном одиночества, стала невыносимой. Маша сидела на своей кровати, бесцельно глядя в окно. Слушала звуки: вот кто-то внизу, в бане, загремел ведром, вот кто-то прошел по саду, шаркая тапочками. Включили фонтанчик полива в помидорах. Только бы не кончались звуки!
Когда на сад упадет тишина, станет совсем жутко.
Но тишина наступила как неизбежное. Маше казалось — ее слух не различает даже кузнечиков. Когда среди неумолимой тишины она услышала скрип двери внизу и тяжелые шаги на лестнице, она не испугалась, а скорее обрадовалась.
Столь невыносимо было одиночество.
В мансарду вошел Зверев. В темных, как асфальт ночного шоссе, глазах Маша прочитала боль. Он молчал, а она не знала, как его утешить. Она впервые понимала и жалела его как близкого человека. Зверев вдруг стремительно пересек комнату и опустился рядом с Машиной кроватью на колени.
— Маша, обнимите меня, пожалуйста…
Она послушно протянула руки, обхватила ладонями его голову и притянула к себе. Он порывисто обхватил ее руками. Так они сидели некоторое время, тесно прижавшись, грея друг друга своим теплом.
Потом Маша отняла от своего живота его голову, наклонилась и поцеловала его глаза, лоб, колючие щеки… Потом губами нашла его рот и поцеловала в губы.
Зверев замер, принимая ее осторожную ласку. Маша почувствовала, как две ладони на ее спине потяжелели, словно налились свинцом, и поползли вверх, обжигая кожу даже через ткань халата. Он вынул непослушными пальцами заблудившуюся шпильку из ее волос, и те рухнули вниз искрящимся водопадом.
Внезапно Зверев резко выпрямился, Маша поймала его взгляд — взгляд раненой собаки. Он метнулся в глубь комнаты, не находя себе места.
— Господи! Что я делаю?! — простонал он. — Моя дочь сейчас одна, ночью, а я… Никогда не прощу себе, если с ней что-то случится. Понимаете? Я теряю ее второй раз! После того как нашел! После того как пять лет пытался узнать хоть что-то… — Он махнул рукой и бросился к выходу.
— Денис!
Машин окрик остановил его у самой двери. Он застыл, прислонившись лбом к дверному косяку.
— Не уходите, Денис…
Он обернулся. Глаза — как сгусток дыма.
Маша подошла к нему и обняла так просто и естественно, будто они уже много лет были вместе. Она обвила руками его торс, как ветки дикого винограда обвивают растущее рядом дерево. Он наклонился и ткнулся носом в ее волосы. Потом Маша ощутила на лбу, щеках короткие прикосновения его горячих губ.
Она закрыла глаза. А когда он легко поднял ее и понес на кровать — обхватила руками его шею. Махровый халат распахнулся, и она почувствовала всем телом присутствие властной мужской силы, гипнотическое воздействие сдерживаемого страстного дыхания, выдающего чужое волнение.
И эта сила подчинялась ей, была нежной и ласковой, и она знала, что может остановить ее малейшим жестом. Но она не хотела останавливать. Нервная чувственность Зверева вызывала в ней ответные импульсы, и она сама обнимала и целовала в ответ с жадной безоглядностью, будто ночь грозила обернуться концом света и это были последние в жизни объятия.
Под утро, вконец опустошенные, они уснули. Маша спала без сновидений — глубоко и спокойно. Волосы на лбу шевелились от ровного дыхания Дениса.
Они не проснулись ни тогда, когда в курятнике проорал петух, ни тогда, когда с протяжным мычанием пошла со двора Марта, ни тогда, когда первый, робко просочившийся сквозь хвою луч превратился в сноп янтарного света.
Глава 20
Их разбудили детские шаги на лестнице.
Маша проснулась и толкнула Зверева. Поздно. Одеться или хотя бы разбежаться по разным кроватям — не успеть. Они сели, натянув до подбородков одеяло, уставились на дверь.
На пороге появилась старшая дочь Зотовых, Танюшка.
Она вытаращила на них свои карие, как у матери, глазищи и молчала.
— Ты что-то хотела, Тань?
— Тетя Маша, вас мама зовет. Там тетя Катя пришла. Она вашу Альку в городе видела.
Девочка помялась и, то и дело оглядываясь, побрела к выходу.
Только хлопнула дверь в бане — Денис и Маша вскочили и стали одеваться, как в соревнованиях на скорость. Одновременно кинулись к двери и столкнулись на лестнице. Денис остановил девушку, взял в ладони ее лицо и несколько раз поцеловал.
Маша провела пальцами по его жестким волосам.
Они влетели в дом, когда Инна поила соседку чаем. На столе стояла банка с кремовой густой сметаной и тарелка с рыхлым белоснежным творогом. Инна улыбалась. «Хороший знак», — отметила Маша.
Катя скользнула ленивым взглядом по Маше и откровенно плотоядно оглядела Зверева: его голые загорелые плечи, грудь. Затем бедра, туго обтянутые джинсами. Маша покраснела — Зверев успел натянуть только джинсы.
— Ну что же вы молчите, Катя? — наконец не выдержала Маша. — Мы тут два дня с ума сходим…
— Глядя на вас, этого не скажешь, — заметила Катя, не отрывая глаз от Зверева. — Выглядите вы прекрасно…
— Где она? — Зверев ухватился рукой за спинку Катиного стула так, что тряхнул его.
— Я сегодня поехала молоко продавать, — невозмутимо прихлебывая чай, начала Катя, — быстро продала и пошла сепаратор купить. У белорусов. У них дешевле.
Зверев сверлил ее взглядом, и это Катю вдохновило. Она расправила грудь, погладила себя по животу и продолжала:
— А к стоянке идти — смотрю: народ. Там народу быть не должно — базар кончается. Там цыгане своих детей рассаживают с разными табличками. И мужик хромой на балалайке играет. Но чтобы толпа собиралась — этого нет. Я подошла посмотреть. С сепаратором я близко-то не смогла пролезть, но разглядела: ваша девчонка там стоит и поет. Я ее по собаке узнала. У нас тут таких псин не держат: голая она, зимой замерзнет, на цепь не посадишь. Так, баловство одно.
— Что же вы не привезли ее? — не выдержала Маша. — Взяли бы за руку и…
— Какая ты шустрая! — огрызнулась соседка. — Возьми ее за руку. А собака? Она близко не подпускает. Народ стоит, песенки слушает, но на расстоянии. А деньги в шляпу кидают.
Зверев схватил Машу за руку и выволок на улицу.
— Может, поехать с вами, показать? — подпрыгнула Катя.
Инна удержала соседку за руку: «Сиди. Найдут».
В райцентр домчались за двадцать минут. Миновали барахолку и прямиком направились к автостоянке. Альку увидели издалека — она стояла на асфальтовой площадке, предназначенной для торговли поношенным товаром и железками и теперь свободной.
