Переговоры в Бресте начались еще в декабре. Большевики готовились к ним торжественно, помпезно, в эйфории от только что одержанных успехов. Делегацию возглавили Иоффе и Каменев, в ее состав вошли Карахан, Сокольников, Мстиславский, эсерка-террористка Биценко. А перед самым выездом из Петрограда кому-то пришло в голову, что раз власть народная, то в делегацию обязательно надо включить представителей “революционного народа”. И прихватили первых попавшихся солдата, матроса, рабочего и крестьянина. Причем, подходящего крестьянина отловили уже на улице, по дороге на вокзал и соблазнили ехать большими командировочными. Конечно, на заседаниях эти фигуры не играли никакой роли, помалкивая в тряпочку. Но тем не менее, их педантично сажали “выше” приехавших с большевиками генералов и офицеров Генштаба. “Представители народа” числились “полномочными делегатами”, а офицеры — всего лишь “консультантами”.
В Бресте советских делегатов ждал очень неприятный сюрприз. Они-то рассчитывали, что Германия и ее союзники с радостью ухватятся за возможность сепаратного мира, подмахнут договор, и все. Не тут- то было. Выяснилось, что уходить с оккупированных территорий немцы и австрийцы не собираются, и в результате “права наций на самоопределение” Россия потеряет Польшу, Литву, Латвию и, с большой вероятностью, Закавказье. Долго бодались из-за этого права. Большевики утверждали, что волеизъявление народов в условиях оккупации будет недемократичным, а немцы возражали, что в условиях большевистского террора оно будет еще менее демократичным. Впрочем, делегаты подобрались такие, что особо не впечатлялись. И переговоры напоминали дешевый фарс.
Секретарь делегации Л.М. Карахан с ходу занялся бурной коммерцией. Он срочно затребовал из Петрограда царских денег и принялся обменивать их на немецкие: в Питере 1 марка котировалась в 8 рублей, а в Бресте деньги шли по довоенному курсу, 1 рубль — 2 марки. А местные крестьяне, с которыми связался “красный дипломат”, давали и того больше — 3,5 марки за “николаевский” рубль. На эти средства Карахан принялся скупать в немецких военных магазинах все, что под руку подвернется: часы, обувь, мануфактуру, косметику, вино. В результате, вынужден был вмешаться даже генерал Хоффман, которому германский “военторг” направил жалобу, что уже не в состоянии обеспечивать товарами собственных офицеров.
Иоффе и Каменев под предлогом посещения лагерей военнопленных ездили отовариваться в Варшаву. Не отказывали себе и в других удовольствиях. Сопровождавшие их немцы потом со смехом рассказывали “военспецам”, как еврей Каменев вошел в роль русского вельможи и плясал “русскую” в варшавском публичном доме. А “представитель трудового крестьянства” Сташков во время заключительного обеда так надрался, что уже не мог поставить свою подпись под соглашением о прекращении военных действий. И когда пришло время ехать на вокзал, начал брыкаться: “Домой? Не желаю домой! Мне и здесь хорошо! Никуда я не поеду!” Его приводили в чувство всем составом “советских дипломатов”, а немцы деликатно подали санитарный автомобиль, куда и загрузили на носилках нетранспортабельного “делегата”.
Итогом переговоров стало лишь заключение временного перемирия на неделю и выработка чисто декларативной формулы мира “без аннексий и контрибуций”. Немцы намекнули, что так и быть, примут ее — если согласятся Франция, Англия, США. Хотя такой надежды, разумеется, не было. Когда советская делегация уезжала, закупленное “дипломатами” барахло не умещалось в купе и загромождало проход вагона. Через линию фронта вещи Карахана таскали 10 солдат. А по приезде в Питер он загрузил ими огромный лимузин, куда едва поместился сам. Причем, по воспоминаниям подполковника Д.Г. Фокке, секретарь был настолько увлечен перевозкой собственный покупок, что забыл на вокзальных ступенях… портфель со стенограммами, протоколами, подлинниками соглашений — в общем, со всей документацией брестских переговоров. Случайно замеченный “военспецами”, портфель был передан Каменеву.
В дальнейшем перемирие было продлено. Страны Антанты предложенную формулу, конечно, отвергли. И обе стороны оказались в тупике. Советское правительство не могло принять германских условий — опасаясь, что его тут же свергнут. Не только левые эсеры, но и большинство в собственной партии было за “революционную войну”. Да ведь и воевать-то было нечем! Армия уже разбежалась по домам. Ленин опрашивал делегатов Общеармейского съезда по демобилизации, ставил вопросы, могут ли военные задержать возможное наступление противника или хотя бы вывезти из прифронтовой полосы склады, запасы, артиллерию. Ответы были отрицательными. И большевики пытались тянуть резину. Предлагали перенести переговоры в Стокгольм.
От чего отказывались немцы и их союзники. Хотя при этом отчаянно боялись — а что если большевики прервут переговоры? Для них это было бы катастрофой. Голод у них уже стал реальностью, а продовольствие можно было получить только на Востоке. На союзном совещании панически прозвучало: “Германия и Венгрия не дают больше ничего. Без подвоза извне в Австрии через несколько недель начнется повальный мор”. И воевать они тоже не могли. Даже учитывая отсутствие у России армии. Если бы русские отступили, увозя материальные ценности, то партизанская борьба, отвлечение войск для оккупации огромных российских пространств представляли гибельную перспективу. Поэтому австрийский представитель граф О.Чернин писал, что при возвращении большевистской делегации, “было любопытно видеть, какая радость охватила германцев, и эта неожиданная и столь бурно проявившаяся веселость доказала, как тяжела была для них мысль, что русские могут не приехать”. Австрия грозила, что если Германия расстроит переговоры, то она сама заключит сепаратный мир.
На втором раунде, в январе, обошлось уже без карикатурных фигур рабочих и крестьян. И “красным дипломатам” пришлось подтянуться. Делегацию возглавил нарком иностранных дел Троцкий. Но ситуация изменилась. Прибыла еще и украинская делегация, от Центральной Рады. Хотя повела себя непредсказуемо для немцев. У “хохлов” в руках был хлеб, и они принялись шантажировать Германию и Австро-Венгрию, требуя за продовольствие своего признания, требуя отдать Украине принадлежавшие Австро-Венгрии Галицию и Буковину. Но и Троцкого знать не желали. Получалось, что теперь Россия теряет еще и Украину.
Но накладывались и другие факторы. В Вене разразилась всеобщая стачка из-за голода, за ней — стачка в Берлине. Бастовало 500 тысяч рабочих. Украинцы сразу стали наглеть, требовали за свой хлеб все больших уступок. А Троцкий приободрился. Казалось, вот-вот у немцев и австрийцев начнется революция, и надо лишь дождаться ее. Так же полагали многие другие большевистские лидеры. За предложение Троцкого “мира не заключаем, но и войны не ведем” 24 января в ЦК проголосовало 9 человек — против 7. Точно так же и на другом заседании ЦК, 3 февраля, по вопросу, допустимо ли заключать мир, “за” проголосовало 5, против — 9.
(Поскольку в России был в это время принят декрет о переходе с Юлианского на Григорианский календарь, дальше по ходу книги я буду указывать даты уже по “новому стилю”).
На третьем раунде переговоров ситуация снова изменилась. На Украине красные части Муравьева громили Раду в хвост и в гриву. Теперь Троцкий отказался признавать украинцев самостоятельной делегацией, называл Украину неотъемлемой частью России, а переговоры с ней немцев — вмешательством в русские дела. Большевики уже явно делали ставку на близкую революцию в Германии и Австро-Венгрии, по-прежнему старались выиграть время. А в один прекрасный день в Берлине перехватили радиообращение из Петрограда к немецким солдатам, где их призывали к убийству кайзера, генералов и к братанию. Вильгельм рассвирепел, приказал немедленно прервать переговоры.
Однако украинцы по мере успехов красных войск становились все сговорчивее, сразу убавили наглость и принялись подлизываться к немцам, соглашаясь на все. И 8 февраля, когда отряды Муравьева вошли в Киев, заключили с Германией и Австро-Венгрией сепаратный мир. Избавив их от угрозы голода и голодных бунтов… Вот теперь-то положение большевиков стало отчаянным. Немцы заговорили языком ультиматумов. С Украины красных “попросили” убраться, как с территории дружественного Германии “государства”. А к прежним требованиям добавили неоккупированные части Латвии и Эстонии. И контрибуцию в 6 млрд марок золотом — которую завуалировали “покрытием издержек” на содержание пленных.
Принять такие условия? Свои же возмутятся и скинут. Не принять — немцы двинутся на Петроград и скинут. И 11 февраля Троцкий завершил переговоры, провозгласив свою формулу “ни войны — ни мира”. Впрочем, при этом очень прозрачно намекнул, что большевики никогда не поступятся своими принципами, но… “если речь пойдет о грубых аннексиях, то должны будут склониться перед силой”. Да и большинство ЦК по-прежнему стояло против заключения такого мира. Ленин проводил заседания несколько раз. 17 февраля за мир высказалось 5, против — 6. 18 февраля за проголосовали 6, против — 7.
