Конгрессмены лебезили перед ним во время его ежегодных появлений перед лидерами судебного комитета и комитета по ассигнованиям. В его публичных заявлениях обманщик, живший внутри его, брал верх; его ритуальные выступления были сценическими постановками. Он получал похвалы от председателей комитетов. Обычно он отвечал, цитируя статистику, состряпанную отделом учета преступлений ФБР, занимавшимся связями с общественностью. Он пускался в цветистую болтовню о «красной» угрозе. «Коммунизм, по словам директора, — представляет собой массовые усилия переделать не только мир, но и саму человеческую природу»[320].
Но коммунистическая партия уже не была значительной силой в американской политической жизни. Она была оглушена официальными обвинениями министерства юстиции в начале 1950-х годов, расшатана проникавшими в нее в течение последующих пяти лет подпольными группами ФБР, расколота руководителем Советского Союза Никитой Хрущевым, который в 1956 году осудил диктатуру Сталина, сбита с ног первыми ударами контрразведывательной программой COINTELPRO. С конца Второй мировой войны партия потеряла по крайней мере три четверти членов. В списках значились, наверное, 22 тысячи коммунистов, имеющих партийные билеты. Значительное число из них было агентами под прикрытием и осведомителями ФБР; еще большее их количество — уже состарившиеся коммунисты, пережившие «красные» облавы 1920-х годов.
Гуверу нужно было продолжать представлять коммунистическую партию как смертельную угрозу. Власть ФБР зависела от наличия сильного врага. От него же зависела и решительная поддержка, которую он получал от американского народа и президента США.
Единственное, чего Гувер боялся, — это утечки информации. Он постоянно об этом беспокоился. Он опасался, что его разведывательные операции будут раскрыты и это создаст для него затруднения. Он не доверял службе собственной безопасности ФБР. Внимательно следил за делами, которые могли запятнать его репутацию. Хотел, чтобы тайная разведка увенчивалась публичным успехом — делами, связанными с национальной безопасностью, которые появились бы на первых страницах газет. Такие дела требовали огромного терпения, которым он обладал уже так давно.
«Американская разведка ходит в пинетках»
В апреле 1957 года в американское посольство в Париже вошел пьяный советский шпион Рейно Хейханен. Он сказал, что он офицер КГБ и работает в США уже пять лет. Хейханен получил приказ возвратиться из Нью-Йорка в Москву и справедливо опасался за свою жизнь, потому что все испортил. Ему были выданы 5 тысяч долларов, которые он должен был передать коммунистическому подполью в Нью-Йорке. Вместо этого он запил и купил билет до Парижа в один конец. Резидент ЦРУ в Париже решил отправить его самолетом в Нью-Йорк и передать ФБР. Бюро поместило его в больницу министерства здравоохранения, образования и социального обеспечения на Стейтен-Айленде.
« Пришло сообщение, что этот парень псих»[321], — вспоминал агент ФБР Филипп Моген.
Хейханен родился под Ленинградом и был завербован в советскую разведку в первые месяцы Второй мировой войны в возрасте 20 лет. После войны КГБ начал строить для него «легенду» — придуманную биографию, которая стала его жизнью. После пяти лет обучения его легенда была готова, равно как и поддельный американский паспорт[322]. Хейханен прибыл в Нью-Йорк на корабле «Королева Мария» в 1952 году. Он работал связным, перевозя зашифрованные сообщения на микропленке в пустотелых монетах, батарейках, авторучках, карандашах и шурупах. Он забирал и доставлял секретные разведданные в тайники, размещенные в парках и на тротуарах Нью-Йорка.
Оказавшись в руках ФБР, он назвал своего вышестоящего начальника Михаила Свирина, который работал первым секретарем советской делегации в Организации Объединенных Наций. В Бюро было многое известно о советских дипломатах, которые были шпионами КГБ, — в конце 1950-х годов ФБР установило личности шестнадцати таких дипломатов[323]; все они пользовались неприкосновенностью и не могли быть арестованы благодаря своим дипломатическим паспортам, и все были выдворены из страны Государственным департаментом США согласно протоколам о шпионаже. Свирин периодически приезжал в Соединенные Штаты перед Второй мировой войной, но к 1957 году он покинул Нью-Йорк, чтобы уже никогда не вернуться.
«ФБР пристально наблюдало и внимательно прислушивалось к тому, что происходит в советском посольстве, и тогда, когда сотрудники посольства отправлялись в поездки, — сказал консул Госдепартамента Уильям Д. Морган. — Они не могли сказать, что информация получена путем прослушивания, потому что никогда не признались бы в этом… Если бы человека поймали за манипуляциями у подозрительного почтового ящика или фонарного столба — иными словами, за деятельностью, которая действительно недвусмысленно указывала бы на то, что человек «выполняет обязанности, не согласующиеся с дипломатическим статусом» — это, разумеется, служило основой для объявления его персоной нон грата»[324].
Хейханен знал второго человека из КГБ, с которым он поддерживал связь, как полковника Рудольфа Абеля. Он ездил по заданиям полковника по северо-западу Соединенных Штатов, перевозя сообщения и деньги. «Одна характерная черта Рейно: он любил жизнь, но был достаточно разумен, чтобы гарантировать нам возможность заняться этим делом»[325], — сказал сотрудник ФБР Эдмунд Дж. Берч, который руководил шпионской группой, преследовавшей полковника Абеля по наводкам, которые давал ему Хейханен, когда делать это ему позволяла его пропитая память.
Полковник пользовался вымышленным именем Эмиль Гольдфус и вел жизнь художника в своей мастерской в Бруклине. Берч со скрытой камерой, которую он нес в портфеле, проследил, как тот вышел из ресторана, и сфотографировал, как подозреваемый шел по улице. Берч сделал одно последнее фото, запрыгнул в такси и помчался в нью-йоркскую штаб-квартиру ФБР на Третьей авеню и Шестьдесят девятой улице. Лаборант окунул пленку в ванночку с проявителем. «Прекрасные изображения деревьев, пожарной части — и внезапно одно замечательное фото его лица», — вспоминал Берч. Хейханен немедленно опознал в человеке на фотографии полковника Абеля.
ФБР так никогда и не поняло полностью, чем руководствовались шпионы, отказавшись от своей жизни и личности ради служения Советскому государству за пределами комфортабельных условий посольств и консульств. Берч и его коллеги-агенты вели за Абелем постоянное наблюдение: четыре группы по три человека работали круглосуточно, сменяя друг друга. Он ни разу не сделал ничего, что было бы хоть отдаленно незаконным. ФБР «пыталось выяснить, какой аппарат работает на него в Нью-Йорке, — сказал Берч. — Полагаю, мы так ничего и не нашли… и через некоторое время Бюро наконец сказало — как оно всегда говорило — «Хватит».
Арест полковника Абеля 21 июня 1957 года стал детективной историей десятилетия. Но он был и источником бесконечного разочарования для Гувера. Полковника нельзя было обвинить в шпионаже; доказательства ФБР были голословны. Арест был произведен сотрудниками иммиграционной службы по Закону о регистрации иностранных агентов — законодательному акту, который использовало министерство юстиции, когда дело о шпионаже нельзя было слушать в открытом суде.
ФБР нужно было сломать Абеля. Агенты «допрашивали его, как ненормальные, каждый день» непрерывно на протяжении месяцев, по словам Берча. «Он ничего им не говорил». Первая серия допросов происходила во временной тюрьме для нелегальных иммигрантов в окрестностях города Макалена (Техас) на границе с Мексикой. Абеля держали «в лагере для нелегальных иммигрантов в клетке, в которой было жарко и неудобно»[326], — сказал сотрудник ФБР Эд Гамбер, который допрашивал Абеля по восемь часов в день на протяжении шести недель. «Он был настоящей находкой для Советов. Он был джентльменом; он был вежливым, приятным человеком — за исключением тех моментов, когда вы задавали ему вопросы о КГБ».
Группы агентов ФБР одна за другой провели более двух лет, допрашивая Абеля в камере федеральной тюрьмы в Атланте — одной из самых строгих тюрем в Соединенных Штатах. «Я буду говорить с вами об искусстве, математике, фотографии, о чем вы пожелаете, но не задавайте мне вопросов о моей шпионской биографии, — сказал Абель сотруднику ФБР Олдену Ф. Миллеру. — Когда меня арестовали в Нью-Йорке, я принял решение и не сказал ничего и теперь не скажу». Самое лучшее, что могло сделать ФБР, — сфотографировать художественные произведения Абеля и поискать в них знаки тайнописи — сообщения, скрытого в изображении. Однако они ничего не нашли.
У ФБР ушли годы на то, чтобы глубоко погрузиться в понимание этого дела. В конечном счете оно узнало, что Абель не был Абелем и советским он тоже не был. Его настоящее имя Вилли Фишер, и он родился в 1903 году в Ньюкасле-на-Тайне, в Англии. Он был живым доказательством того, что у Советов имелась шпионская сеть в Америке, в которой работали люди, которые могли приехать откуда угодно, под любым именем по приказу руководителей из Москвы, измерить терпение которых было трудно для американцев. Фишер прожил под глубоким прикрытием в Соединенных Штатах девять лет; его подготовка и легенда уходили в 1930-е годы.
