— Брысь! Не нуди душу. Грамотен шибко.
И тесно в груди у Феодосия. Он вожак, он голова, он за все в ответе… Надо уходить к этому Невельскому — похоже, свойский мужик.
— Аниска, а пошто тебе хочется бежать и бежать? А?
— А пото, что кто однова убежал, вот как я, из дому, тот всю жисть будет бегать да земли новые смотреть, народ тоже. И где я был? Жил с даурцами, люди ниче, хорошие, потом с манжурами, ежли бы не грабил их — тожить люди ладные, потом забежал в Китай, там жил средь русских, кои прозываются албазинцами.
— А пошто русские-то оказались в Китае?
— Давнее энто дело. Осадили, значит, китайцы и манжуры крепость Албазин. Пала. Пленили наших и увели в Пекин. Кому-то головы посрубили, а многих жить при себе оставили. Потома русские цари упросили китайских царей, чтобыть для русских открыли церковь, свою миссию. И че, живут люди, при случае и русским помогают, коль кто в беду врухался. Знамо, связь с царским двором держат, своих лазутчиков в Расею засылают, те сказывают, что и как в Пекине. По обличью многие схожи с китайцами, потому как оженились на китаянках. Ну и вот и я, меня там тожить схватили, хотели смерти предать, но дружок Гурька, по прозванию Албазинец, выручил. Сидеть бы дома, а вот неймется. Душа куда-то зовет и зовет.
И вот заскакал по хребтам теплый ветер, погнал прочь зиму, нес весну. Ласково обдувал бороду строптивому пермяку, мягкими лапами трогал щеки, будто просил остаться на этой земле. Э, нет, дудки! Решил — отрезал!
Жаль, сгинул Сурин, он бы сказал, где то Беловодье. Он-то уж должен знать?..
И вот загремел ледоход на великой реке. Будто пушечная пальба открылась над Амуром, лопались льдины. Вспучилась спина зимы и развалилась. Покатился холод в море. Высыпали на берег пермяки, посмотреть на силушку амурскую неуемную.
Рассказывал гольд-старик легенду, будто поссорился дух воды с духом земли, дух земли и скажи, что, мол, заставлю течь Амур вспять. И бросил на пути горы. И правда, потек Амур вспять. Но скоро подкопил силу и как надавил на горы, все кувырком пошло. Пробил новое ложе, но уже к другому морю.6
Где такую силищу остановишь?
Орет, как блаженный, во все горло Феодосий, чему-то радуется. А вокруг гомон уток, гусей, лебедей, журавлей… Земля ожила. Прут льдины, ломят все на своем пути. Аниска выбежал на Амур, баба его орет, мол, утонешь, язви тебя. А он прыгает с льдины на льдину, хохочет. Господи, клопишка, мышонок — а туда же!
Поскользнулся, ухнул в воду. Утонул. Но нет, не таков Аниска, вынырнул и тут же, как белка, поскакал дальше. Оседлал льдину и плывет на ней, покачивается.
— Будя, Аниска! Дьявол, сгинешь, а ить ты еще мне надобен. Выходь на берег! — ревел Феодосий, но голос его глушил грохот ледохода.
Вьюнком крутится Аниска на льдинах, меряется силой с Амуром. Отвагу свою испытывает. Черт, а не Аниска!
Вскрылся Амур, прошли последние льдины, мягко понес свои воды, ласкается к берегу, лечит раны, что нанес ледоход.
А следом за ледоходом шаланды пошли с того берега под парусами. Одиннадцать штук насчитали мужики.
— Это манжуры. Они плывут. Беду несут. Готовь, Феодосий Тимофеевич, оборону, — проговорил Аниска — Их паруса, их люди. У меня глаз вострый.
— Но ить нас мало. Перехлещут, и баста.
— Гони ребят к мылкинцам, зови не на чай, а на бой. Скоро зови их на подмогу.
— Может, без боя договоримся?
— Знамо, надо пока без боя, а потом все одно будет бой. Манжуры обязательно грабят деревни. Ихний царь не плотит им за работу, вот и живут грабежом.
— Энто как же?
— А так же, поначалу все будет мирно, а ночью на сонных и грянут. Тут каждый гольда об энтом знает. Прячут все в тайге, только чуть оставляют для грабежа. Не оставь, то могут уханькать, — мол, все спрятал, и пограбить нече! Таки энто люди, пакостные и охальные люди.
Пока шаланды приставали к этому берегу, охотники успели зарядить ружья, приготовились к бою.
Лаяли собаки, купленные пермяками у гольдов, кричали бабы, прятали детей по клетям, загоняли кур в курятники.
— Ружья пока спрячем, чтобыть энти варнаки не знали, что мы оборужены, — подсказал Аниска.
— Ружья под яр, сами у яра встанем. Поначалу поговорим с разбойниками по-доброму, — согласился вожак.
Шаланды причалили к берегу. Маньчжуры знали о поселении русских. Его хорошо было видно с Амура, новые, тесаные дома высились над берегом. Аниска подался назад, прошептал:6
— Дэк с ними Гурька Албазинец, помнишь, я о нем говорил, — уже сюда переметнулся. Вот сволота, прикатил! Я захоронюсъ за вашими спинами, послухаю, о чем они будут талалакать.
Аниска нахлобучил рысью шапку на глаза, спрятался среди мужиков.
Маньчжуры высыпали на берег. Бегом одолели яр. Тут их встретили мужики с поклоном. Это понравилось вожаку, он крикнул на солдат, чтобы убрали ружья. Заговорил быстро-быстро.
Гурька Албазинец переводил:
— Он сказал, что манжурский царь Даньцинь послал их на ваш берег, чтобы привести русских под высокую руку царя. Собрать с вас дань за два года. Приказал жить с вами в дружбе и мире. Кто не согласен покориться, того они вынуждены будут немножко побеспокоить: заковать в цепи и отправить в тюрьму. Там вас скормят тиграм и барсам, которых держат при себе. Сдавайте соболя и живите себе на здоровье.
— Слухай, парнище, а ты откель ихнюю речь знаешь? — спросил Феодосий.
— Албазинец я, потому и знаю. Там живу, — показал он в верховья Амура.
— Ну, ну. Ладно, не то.
— Соболя отдавайте, царишка у них злющий, ежли что не так, то дажить себе руки кусает от злости, стервец. Потому без шуток.
— Ладно, не уговаривай, а скажи, сколь давать вам, варначинам? — насупился Феодосий.
— По три шкурки соболя с души.
— Но ведь энто грабеж! — загремел Феодосий.
— Не без того, а кто кого не грабит? Царь грабит нас, а мы грабим людей. Тем все и живы, — усмехнулся Гурька.
— Земля гольдяцкая и гиляцкая, а распоряжаетесь, как своей! — не унимался Феодосий.
— Ты, дед, не гуди. Видишь, сколько солдат? Пальнут по разу, а на шаландах еще пушки, — и нет вас вместе с деревней.
— По-русски-то читать могешь? Хорошо, тогда чти вон энту гумагу, — сунул Гурьке вчетверо сложенный лист.
Гурька Албазинец пробежал бумагу глазами, потом начал читать вслух, переводить прочитанное: "От имени Российского правительства сим объявляется всем иностранным судам, плавающим в Татарском проливе, что, так как побережье Тихого океана и весь Приамурский край до корейской границы, с островом Сахалин, составляют российские владения, то здесь никакие самовольные распоряжения, а равно и обиды обитающим здесь народам не могут быть допустимы. Для этого ныне поставлены посты в заливе Исакай и устье Амура".
