— Хотелось мне вас под топор подвести.
— Пожалей, Аниска, ить ты не без креста.
— А ты без креста — шел на нас? — шумел Аниска.7
— Ладно, будя, дело говорит Гурька, — вмешался Пятышин — Ежли мирно, то, может, больше не посмеют грабить. К пороху пусть подбросят мануфактуры, они ить купцов своих тожить грабят.
— Все дадим, только драки больше не затевайте.
Аниска, уже без Гурьки, выставил свои требования вожаку. У того и глаза на лоб: откуда, мол, знаешь наш язык.
— От верблюда, — по-русски бросил Аниска и продолжал перечислять, что требуется дать защитникам: — Сто топоров, пять кусков дабы синей и черной, порох, свинец, ружей десяток…
Главарь даже попятился от Аниски, начал кланяться, потом завизжал, на губах пена, замахал руками, рукава широкого халата метались на ветру.
— Все. Гурька, ты грузи раненых и убитых, а пленных возьмешь потом, когда вернете нам выкуп. Ты уж там распорядись, чтобыть все в точности исполнили. Мы этих держать не будем. Сожрут больше, чем сами стоят.
— А может, мне с вами остаться? — повернулся Гурька — А? Обрыдло ить служить этим нехристям.
— Нет, перевертыш ты. А потом, кто однова шел войной, то и вдругорядь пойдет. От таких не жди мира, — отрубил Аниска.
Все, что потребовал Аниска, отдали маньчжуры. А когда отошли от берега, то начали обстреливать деревню ядрами. Но ядра не долетали. Прекратили стрельбу. Гурька на прощание грозил Аниске:
— Поймаю, то в песок закопаю, чтобыть у тебя торчала одна голова! Кишки на руку намотаю! Язык твой поганый вырежу!..
— Плыви, плыви, смотри, чтобы тебя Аниска вперед не поймал, — ответил Гурьке Феодосий.
Снова мир воцарился на этих берегах. Но мужики несли дозор денно и нощно. Тревожный колокол даже повесили. Откопали где-то. И вот он загудел, затревожился. Охотники похватали ружья, среди ночи высыпали на берег. Были и бабы здесь. Ружей хватало, их тоже учили стрелять. Мало ли что может еще случиться…
К берегу ходко шла шлюпка. При луне было видно, как на носу шлюпки стоял морской офицер и смотрел на деревню в подзорную трубу.
Шлюпка уткнулась в берег, матросы опустили весла. Сошли на берег. Тишина.
— Как у бога за пазухой живут. Спят. Напади грабители ночью — и всех перережут, — проговорил офицер.
— Зряшно вы так думаете, ваше благородие, — вышел из окопа Феодосий — Мы ить вас приметили еще за вторым криуном. Дозор донес, что плывет большая лодка. Ждем.
— Хе, молодцы! Растяпами едва не назвал. Ниже вас убийцы вырезали стойбище гольдов. Детей не пожалели. За вас мстили. Мы наслышаны, что вы им хорошо наклепали. А тут, думаю, уши распустили. Укоротим скоро им руки. Будет здесь мир.
— Сам-то с миром ли пришел? — хмуро спросил Феодосий.
Пермяки окружали матросов, ружья наперевес, готовы выстрелить.
— Против такой армии не смею воевать. С миром, конечно, с миром!
— Ну, ежли с миром, то сказывай, чей и откуда? Офицер бросил руку к козырьку фуражки, отрапортовал:
— Лейтенант Бошняк, прибыл к вам по распоряжению капитана первого ранга Невельского, чтобы провести с вами переговоры и о мире, и о войне! — Опустил руку, крутнул длиннущие усищи, широко улыбнулся.
Просветлели лица мужиков, веселый человек его благородие.
— Ну, богатыри первопроходцы, ведите нас в дом, зябко что-то, — потер руки Бошняк — А солдаты вы смелые, умные… окопы, молодцы! Без смелости и хитрости не отстоять нам землю русскую. Похвально.
— Какие мы солдаты, мужики — еще куда ни шло.
— В нашем деле и мужик и солдат — гожи. Прознал про вас Геннадий Иванович и гонит меня в три шеи, — мол, поезжай, и баста, что там за смельчаки такие появились? А не помогут ли они нам крепости возводить?
— Какие там еще крепости? — проворчал Феодосий.
— Русские, с крепкими стенами. Обитатели того берега вас едва не пощипали. Отбились.
— Они еще попытаются напасть, — бросил Пятышин — И защитить некому.
— А еще попытаются на нас напасть англичане, французы, американцы, да мало ли еще кто. Значит, для этого надо строить крепости. Без них — нам могила! Слезно просил вас Геннадий Иванович, чтобы шли на подмогу, без вас трудно будет. Слышите, мужики!
— Слышим, проходите в дом. Ветер могет наши слова подхватить и разнести по тайге, в чужие уши нашептать, там и до ворогов наших дойдет. Милости просим, ваше благородие! Господин Бошняк!
— Хорошо вооружились. Армада ладная.
— Надо. Врагов у нас тьма. Вот вы зовете нас к себе, а ить мы одно что ссыльные, еще и беглые. Словите нас и на каторгу. Так-то, ваше благородие! А каторга, кому она мила! Ить и Расея-то похожа на большую каторгу. Не, не зови, — уже за столом говорил Феодосий после первой кружки пива.
— Зря вы так говорите. Здесь будет другая Россия. Россия без помещиков и без казенных людей. Здесь будет вольная Россия.
— Это вы говорите, пусть об этом скажет царь. Он свое не упустит.
— Зря вы таите обиду на царя. Царь тоже за эту землю радеет. И тоже понимает, что ее может защитить только вольный мужик. Сейчас тем более, когда народу здесь мало. Вам все простят, а Невельской уже давно все простил. Он сам из таких же самовольных людей. Наказан был.
— Пошто же? Расскажи, знать же нам надо, к кому пойдем?
— Расскажу, если просите.
Выпили еще по кружке пива, а тут и солнце взошло. Бошняк рассказывал, смело рассказывал, знал, кому рассказывает.
— Россия никогда не ценила сынов своих, — говорил Бошняк, подкручивая усы — Разве что Петр Первый мог из простого мужика сделать адмирала, если он был умен, смел, дерзок, сделать мужика своим сподвижником, поднять на ноги, дать власть. Сейчас все похерено. Царский двор поглупел. А там подлые заговоры, подножка, подсидка. Нашего Невельского не признают, ему завидуют, с ним не считаются. А ведь он открыл устье Амура. Он привез в Петербург радостную весть, что Амур имеет выход в море, а не теряется в песках… Теперь нам надо все сделать, чтобы Амур был наш, земли эти не достались французам или англичанам. Вот и решайте, можно ли вам пойти к Невельскому или нет?
— Хе, можно ли? Наговорить просто, как сделать? Каторга мила тюремщикам, они с того хлеб едят, а не нам.
— Не поверили? А зря!
— Подумаем, — ответил Феодосий — Здесь мы вольны, манжуры пощипывают, так мы их скоро отвадим.
— Невельской выпросит для вас у царя прощение.
— А нам оно без надобности. Да и слугами царскими больше не будем. Вертаться в кандалах назад — лучше сразу умереть. Расея промеряна нашими ногами. Ушли от недобра и неволи, — куражился уже для вида Феодосий, а у самого грудь распирало, что снова в путь, снова в дорогу. Тем более их просят, сам офицер просит. Уж не тот ли офицер послал его сюда, который врезал затрещину жандарму?
