— Хорошо, — сказал Баязид, терпеливо выслушав хитрых мудрецов, — я куплю его у вас. Вы заплатили за него кошелек серебра, я даю вам кошелек золота.
Старики оживились. Ведь сказано: «И что дает тебе знать, что такое крутизна? Отпустить раба или накормить в день голода сироту из родственников или бедняка оскудевшего».
Баязид взял у своего хазнедара кожаный кисет с золотом, бросил ихтиярам. Кисет исчез где-то в таинственных складках широких грязных халатов, но никто не кинулся развязывать гарам-заде.
Баязид уже не рад был этому приключению. Где-то далеко отсюда, в караван-сарае у дороги, лежит мертвый Джихангир, которого теперь ничто уже не интересует, а его, Баязида, любопытство загнало так далеко, что не знал теперь, как и выпутаться. Хитрые юрюки, словно бы нарочно подложили ему на пути этого искусного мошенника, выдающего себя за шах-заде Мустафу, они хорошо знают, что султанский сын не оставит этого гарам-заде здесь, а заберет его с собой или же велит немедленно убить. Вообще говоря, последнее было бы наилучшим выходом для всех, кроме самого гарам-заде. Но Баязид не чувствовал в себе такой жестокой решительности, к тому же стояли рядом две смерти его братьев — не достаточно ли? Оставить гарам-заде в руках юрюков тоже не мог. Счастье, что они показали этого Лжемустафу ему, а не отвезли тайком янычарам. Вот тогда была бы настоящая беда.
— Ну, — начал раздражаться Баязид, — почему же никто до сих пор не развязал этого человека?
Ихтияры караевли объяснили, что они передают его достойному шах-заде в таком виде и состоянии, в каком приобрели у племени тава, то есть связанным, а уж дело его высочества султанского сына велеть развязать гарам-заде или забрать так.
Баязид велел своим огланам освободить гарам-заде от пут и, когда тот встал пред ним, сказал:
— Тебе дадут другую одежду. Простого оглана. И поедешь со мной.
— В Стамбул? — спросил тот.
— Там будет видно. И забудь о том имени, которым имел наглость назваться.
— А если я в самом деле Мустафа? Сколько раз ты видел меня в Стамбуле и никогда не сомневался в моей подлинности, почему же теперь не веришь?
— Кто ты? — уже тревожась, тихо спросил его Баязид. — Я должен был убить тебя еще там, в овечьем загоне.
— Но ты развязал меня и сделал доброе дело. А если я и в самом деле шах-заде Мустафа…
— Кто ты? — снова переспросил Баязид. — Мустафа убит. Я сам видел его тело.
— А если убили не того Мустафу? Кто может знать, где настоящий, а где ненастоящий?
— К султану пришел настоящий. Должен был прийти.
Человек засмеялся. Голос, смех — все как у Мустафы.
— Ты говоришь «должен был прийти». А если на этот раз случилось иначе? Никто не знает, что даже в свой гарем Мустафа ходил не всегда сам, посылая часто своего двойника, может, потому и родился у него только один сын.
Баязид обрадовался. Наконец произнесено это слово: двойник!
— Так ты был двойником Мустафы?
— Кто это может знать? А может, убитый был моим двойником?
Но Баязид уже не отступался:
— Каково твое настоящее имя?
— Мустафа.
— А до этого?
— До этого — не знаю. Забыл.
— Вспомни. Если хочешь жить, вспомни.
— Димитр.
— Ты христианин?
— Такой же правоверный, как и ты.
— Родился христианином? Где родился?
— Это было давно.
— Не так уж и давно, чтоб забыть. Где?
— Под Серезом.
— Грек?
— Болгарин. Назван именем святого Димитра из Солуня.
— Кто тебя нашел?
— Взяли в девширме.
— А дальше?
— В Бейоглу среди аджемов увидел меня кизляр-ага.
— Ибрагим?
— Нет, черный. Привел к валиде. Показал ей. Тогда ночью отвезли меня в Эски-серай, отдали Махидевран.
— Рос с Мустафой? Все последние тридцать лет?
— Да.
— Всему обучался вместе с ним?
— Было время. Часто шутили мы с ним. Вместо него появлялся я. Обманывали всех. Тебя, шах-заде, тоже несколько раз обманули. Мустафа не решался обманывать лишь султана.
— Смерть тоже не обманул.
— Никто этого не знает. Даже я не знаю, кого убили на самом деле меня или Мустафу? А кто еще может сказать на этом свете?
— Не серди меня, ибо я напомню, что давно должен был бы тебя убить.
— А я хочу тебя разозлить, чтобы узнать о твоих намерениях в отношении меня. Только во зле мы правдивы, а не в добре. Убедился еще раз в этом с юрюками. Хотел поднять их против султана — мне не поверили. Да и видно по всему, Мустафа им не нужен. Голодранцы верят только голодранцам.
— Должен бы знать, кому ты нужен, — осторожно намекнул Баязид.
— Янычарам? Боюсь их. Они одинаково легко любят и убивают. Но для юрюков я чужой. Показали мне это довольно искренне и откровенно.
— Для кого же мог бы стать своим?
— Разве что для людей, среди которых когда-то родился. Наверное, следовало бы бежать туда сразу.
— Теперь поздно, — сказал Баязид. — Если бы я на тебя не наткнулся, все могло бы быть иначе, а так — не могу тебя отпустить. Придется везти в Стамбул и сообщить султану.
— А ты не отпускай, просто дай мне возможность бежать. Знаю тебя: ты из сыновей Хасеки самый добрый.
— Доброта здесь ни к чему. Ты государственный преступник, я должен отвезти тебя в Эди-куле.
— Кажется, ты везешь в Стамбул своего мертвого брата? Как же можно везти мертвого и преступника одновременно? Разве не великий грех? Лучше всего дать мне возможность бежать. Будет спокойнее для всех, и для мертвых, и для живых.
— Сказал тебе — не могу.
— Я убегу без помощи, сам. Ты только не замечай этого. А когда заметишь, пошли погоню в обратном направлении, ибо никто ведь не поверит, что я побегу в Стамбул.
— Что ты будешь делать, добравшись до родных мест? — спросил Баязид.
— А что должен делать? Попытаюсь жить, хотя это и трудно. До сих пор был не самим собой, вроде бы и не живым человеком, а только чужой тенью. Не знаю, удастся ли мне жить, как живут все люди. Если же в самом деле удастся, может, когда-нибудь пригожусь и тебе, шах-заде.
— Ну, навряд ли.
Так они поехали дальше, и Димитр был среди огланов Баязида, двоим из которых шах-заде велел следить за ним, но во время охоты возле Исхаклу тот исчез вместе со своими охранниками. Гоняясь за джейранами, ловцы разбрелись на большие расстояния, долго собирались вместе, так что побег обнаружен был лишь на следующий день. То ли Димитр подговорил молодых огланов бежать вместе с ним, то ли уничтожил, то ли купил свою свободу за деньги, которые тайком дал ему Баязид, — никто об этом не знал. Баязид послал погоню, направив ее назад, но погоня возвратилась через неделю, нигде не напав на след. Тогда шах-заде отправил к султану Сулейману гонца с письмом, в котором описал приключение со Лжемустафой, умолчав о своих разговорах с ним и о его происхождении. Делал это неосознанно, как многое в своей жизни, ибо полностью унаследовал характер своей матери: был добродушным, немного легкомысленным, веселым, как его мать в молодости, наивность и беспечность всегда преобладали у него над чувством ответственности и предусмотрительности. Зачем ему беспокоиться об этом странном человеке? Забыл о нем сразу, как только написал султану, лишь потом, прибыв в Стамбул, случайно вспомнил и рассказал о двойнике Мустафы своей матери.
