Читаем без скачивания История жирондистов Том II - Альфонс Ламартин

Он продолжал путь по улице Рояль унылый и безмолвный вплоть до площади Революции. Священник с еще большим усердием продолжал настаивать, чтобы он принял напутствие церкви. «Смирись перед Богом и покайся в своих грехах». — «Могу ли я сделать это среди этой толпы и этого шума? Место ли здесь для раскаяния?» — ответил принц. «Так покайся мне, — возразил священник, — в том из своих грехов, который более других тяготит твою душу: Бог зачтет тебе твое желание и невозможность исполнить его, а я разрешу тебе твой грех во имя его».

Принц склонился перед служителем Божьим и пробормотал несколько слов, которые затерялись в шуме толпы. Он получил прощение Неба в нескольких шагах от эшафота, на том самом месте, откуда Людовик XVI послал прощение своим врагам.

Когда он сошел с тележки и поднялся на помост гильотины, помощники палача хотели снять с него узкие, плотно облегавшие ему ноги сапоги. «Нет, нет, — хладнокровно остановил он их, — вам будет удобнее снять их потом; скорее, скорее!» Он не побледнев взглянул на лезвие ножа. Был ли это стоицизм характера? Проявился ли в нем в последний раз убежденный республиканец? Или им руководила честолюбивая надежда отца, что за несколько капель его крови непостоянная нация отдаст трон его сыновьям?

Все осталось загадкой в этом принце, и, произнося свой суд о нем, историк должен бояться впасть в ошибку, оправдывая или осуждая его. Сын его ныне царствует во Франции. Снисходительное отношение к памяти отца могло бы показаться ему лестью, строгость — предвзятостью. Страх показаться подобострастным или неприязненным равно заставляют писателя остерегаться прослыть несправедливым. Но справедливость, с которой мы должны относиться к умершим, и истина, которой мы обязаны истории, заставляют писателя, не прибегая к хитростям, писать одну только правду о своем времени. Память не разменная монета в руках живых.

Как республиканца, этого принца, по нашему мнению, оклеветали. Все партии точно взаимно согласились сделать его имя предметом всеобщего презрения: роялисты потому, что он был одним из главных деятелей революции; республиканцы потому, что его смерть стала одним из самых гнусных проявлений неблагодарности республики; народ потому, что он был принц; аристократы потому, что он перешел в народ; заговорщики потому, что он не позволял пользоваться его именем в заговорах против своего отечества; наконец, все потому, что он не отказался от подозрительной славы, которую называют героизмом Брута. Люди беспристрастные держались того мнения, что если он подал голос за смерть короля из убеждения, то это убеждение походило на посягательство на природу. Революция не должна питать к этому человеку ни глубокой благодарности, ни острой вражды. Она использовала его как орудие, которое в конце концов сломала. Он не был ни создателем ее, ни господином, ни Иудой, ни Кромвелем.

Он перенес все превратности судьбы со стойкостью принца, просящего у родины только звания гражданина, а у республики — чести умереть за нее. И он умер безропотно, как будто неблагодарность республики есть гражданская корона ее основателей. Он отказался от своего звания и всецело отдал себя народу, сначала служа ему, а затем сделавшись его жертвой. К несчастью для его памяти, он выступил также как судья в процессе, от участия в котором мог бы отказаться.

Если кто-нибудь шел слепо, но неуклонно за революцией до конца, не спрашивая себя, куда она ведет, так это был именно герцог Орлеанский. Эдип семьи Бурбонов, он воплотил в себе слова Дантона: «Пусть погибнет память о нас, но будет спасена республика!» Он был подл — если принес эту жертву ради популярности; жесток — если действовал по убеждению; гнусен — если поступал из честолюбия. Тайну мотивов своего политического поведения он унес с собою к престолу Божию.

Подобно Бруту, предмету его подражания и заблуждения, он навсегда останется загадкой в глазах потомства. Но оно извлечет для себя великий урок: когда в сердце гражданина борются убеждение и природа, то всегда надо слушаться голоса природы, потому что убеждения часто бывают ошибочны, а природа всегда непогрешима. Преступления, совершаемые против природы, осуждены Богом, и люди никогда их не прощают.

XLIX Положение союзников — Дюнкерк осажден английскими войсками — Гушар — Битва при Витиньи — С Мобёжа снята осада — Генерал Шансель умирает на эшафоте — Шалье — Отчаянная защита лионцев

Никогда слабость союзников не обнаруживалась яснее, как в компаниях, последовавших за 1792 годом. Европейские генералы не знали цены двум вещам, которыми военные люди должны дорожить больше всего: времени и быстроте передвижений.

Вместо того чтобы напасть врасплох на безоружную и разъединенную Францию, двинуться колоннами в сто или двести тысяч человек на Париж через один из многочисленных проходов, которые природа создала в рейнских долинах, или через равнины Севера, эти генералы потратили восемнадцать месяцев на военные советы, на недостаточное вооружение и на робкую разведку.

Соперничество кабинетов не менее отсутствия военного гения у генералов способствовало тому, чтобы дать Франции время собраться с силами. Между ними не было никакого серьезного соглашения. Ни одна из держав не хотела помочь другой одержать сколько-нибудь серьезные победы. Все они боялись чужих побед, быть может, более, чем поражения. Они допустили Дюмурье пронестись с лучшими его батальонами из освобожденной Шампани в покоренную Бельгию; видя падение трона, суд над королем, убийство королевы, парижские волнения, они не сплотились даже в виду общей опасности. Откуда же эта разница между коалицией и Францией? Она происходила вследствие того, что Францию возбуждал энтузиазм, а движения слабых членов коалиции парализовал эгоизм. Франция поднялась, боролась, умирала за свободу, святость которой она чувствовала в своем деле и апостолом и учеником которой хотела стать. Если бы коалиция поставила общее дело выше интересов дворов, то, может быть, восторжествовал бы монархизм. Но общий интерес тронов был, на официальном языке коалиции, только словом, маскировавшим соперничество Германии и территориальные интересы во Франции и Польше. Каждая из держав из личных, зачастую вероломных, целей возбуждала или сдерживала другую.

Польша приближалась ко второму разделу. Россия, Пруссия и Австрия, более следившие за Польшей, чем за Францией, постоянно наблюдали друг за другом, боясь, чтобы одна из держав не овладела всецело добычей в ущерб другим. Россия, под предлогом наблюдения за турками и подавления революции в Южной Польше, не посылала подкреплений коалиции. Она ограничилась тем, что держала флот в Балтийском море.

После победы при Нервинде венский кабинет и принц Кобургский увлеклись больше укреплением австрийской власти в Бельгии, чем погоней за дальнейшими успехами во Франции. Дампьер сменил Дюмурье. Получив приказ от Конвента атаковать австрийскую армию, Дампьер повиновался, не питая ни малейшей надежды на успех, и пошел на неприятеля, прикрытого лесами и редутами. Пять раз французские колонны отступали в беспорядке поле атаки колонн Клерфэ, самого энергичного из генералов принца Кобургского. Во время шестой атаки Дампьер во главе отборного отряда бросился верхом на один из редутов. «Куда вы мчитесь, отец? — воскликнул его сын, состоявший при нем адъютантом. — Вы идете на верную смерть!» — «Да, друг мой, — отвечал ему отец. — Но я предпочитаю умереть на поле чести, чем под ножом гильотины!» Едва генерал произнес эти слова, как пушечное ядро опрокинуло его на землю.

Принц Кобургский, несмотря на побуждения Клерфэ и герцога Йоркского, командовавшего соединенной англо-ганноверской армией, не преследовал французскую армию и позволил ей спокойно завладеть сильной позицией. Через двенадцать дней союзники могли бы уже разбить лагерь на Монмартрских высотах. Австрия не желала ни одержать слишком большую победу, ни понести серьезное поражение. Пруссия желала этого еще менее. Герцог Брауншвейгский, продолжавший стоять во главе прусских войск, удовольствовался тем, что снова взял Майнц.

Король Пруссии, взоры которого все еще были обращены на Польшу, находился в своем лагере. Лорд Бошам, английский поверенный, приехал из Лондона, чтобы положить конец нерешительности принца и заставить его подписать союзный договор с Англией против Франции.

Когда принц Кобургский, завладев Конде, заявил, что занял его для своего императора по праву победителя, прусский кабинет возмутился и объявил, что был обманут честолюбивыми намерениями Австрии и Англии, и стал замышлять новые интриги. Начались секретные переговоры об условиях мира между французскими генералами и тайным агентом прусского короля Луккезини.

Вдруг король Прусский неожиданно уехал в Польшу, и одна только Англия теперь настаивала на борьбе с Францией насмерть. Сначала отнесшись безразлично к падению трона и унижению короля, она возмутилась против республики, когда Франция захотела укрепить владычество народа. Доктрины якобинцев казались богохульством против наследственных учреждений Великобритании. Торжество этих доктрин в Париже и на континенте являлось в ее глазах окончательным разрушением общественного строя. И ныне Англия выстраивала весь мир в виде санитарного кордона вокруг этого очага равенства. Она то расстраивала, то снова сплачивала постоянно распадавшуюся коалицию. Питт, являвшийся в своей стране олицетворением аристократии, был всемогущ, потому что первым разглядел опасность. Напрасно оппозиция в лице Фокса и его партии выступала против войны и налогов для ее ведения. Общественное мнение в Британии отвернулось от этих друзей Французской революции с тех пор, как революция начала убивать своих королей.