Читаем без скачивания Пляж острых ощущений - Ольга Степнова

Дальше все стало происходить, как во сне. Мы стали близки с ним в эту же самую ночь, в этой будке, и не было места, больше подходящего для нашей странной любви, именно потому, что будка была тесная, душная и отвратительная. Я чувствовала себя преступницей. Я чувствовала себя спасительницей! Я знала, что вступила на путь, с которого уже не свернуть.

Я продала свои клубы. У меня был один знакомый грузин, который давно мечтал прибрать к рукам мой бизнес, поэтому сделку оформили фантастически быстро. Деньги я все положила на карты, с которых могу снять их в любой стране мира. Мы хотели уехать из страны… завтра. Завтра! На яхте пересечь границу! Я понимала, что Юву ищут и что с такой особой приметой, как у него, нас не спасут никакие чужие документы! Я хотела спасти его и себя. А еще я хотела тебе все рассказать, Элка. Но ты не звонила, не приезжала, ты испарилась, пропала. Я все телефоны твои оборвала, но абонент все время был недоступен. Я решила, что не нужна тебе больше, что ты полностью поглощена своей новой, счастливой жизнью!

Прости меня, Элка! Я уже несколько дней живу тут, на яхте. Мы готовимся к отъезду. Хотели завтра отчалить в новую жизнь. Я хочу, чтобы ты знала, что я… не оправдываю Юву, но я его понимаю. Я на его стороне!

— А ты знаешь, что несколько дней назад ударом в затылок был убит еще один человек? — усмехнулась я. — И на ладони у него была нарисована красная цифра пять!

— Юва, — Бэлка с ужасом уставилась на Носкова и выдернула из его плена свои побелевшие пальцы, — Юва, ты это сделал?! Ты обещал…

— Я выполнил обещание! — крикнул Носков. — Это не я убил человека в машине! Я узнал об этом только из местных газет! Послушайте меня, — он обратился к нам с Бизей и даже молитвенно сложил руки, — послушайте, я все вам сейчас расскажу! Все! Я думал, что возмездие рано или поздно придет ко мне в виде людей в погонах, — я ведь никогда особо не скрывался, убивая этих людей! — но оно пришло ко мне в виде женщины с влюбленными глазами. — Он опять схватил Бэлку за руку. — Я был не готов к этому! Я ко всему был готов, но не к этому! Я понял, как это… страшно, когда тебя любят! Как это здорово, прекрасно, но страшно, потому что ты рассчитывал, что никому, кроме себя, плохо не делаешь, а оказывается, что есть человек, которому небезразлично, что будет с тобой. Который просто умрет, если меня посадят! Бэлка пришла в тот вечер ко мне и рассказала, как меня нашла и почему никому не сказала, что заметила на мне куртку охранника и покалеченный мизинец. — Носков говорил все быстрее и быстрее, словно боялся, что не успеет сказать все, что хочет. Он достал из кармана пачку дешевых сигарет, но не закурил, а бросил ее на стол, к бутылке шампанского.

— Давай-ка все с самого начала, — сказал Бизон. — Я так понял, что все, что ты делал, было исполнено великого смысла. Похоже, ты взял на себя роль палача. Я знаю, что все, кого ты убил, или пытался убить, имели отношение к фирме «Гарант». Я знаю, что с девяносто девятого года по двухтысячный были убиты точно таким же способом — ударом по затылку, — шестнадцать стариков. Эти старики переписали свои квартиры на людей фирмы в обмен на пожизненную ренту и пакет соцуслуг. Рассказывай по порядку — кто ты, какое отношение имеешь к этим старикам или к этой фирме. Я имею право все знать. Я сидел за твои подвиги. Я чуть не погиб из-за них. У меня даже была могила!

— Я знаю. — Носков опять схватил сигареты и стал мять пачку в огромных ручищах. — Я знаю, что тебя приняли за меня и арестовали по подозрению в убийствах. Я прочитал об этом в местных газетах. Нам приносят их каждое утро на пост, чтобы мы не сдохли от скуки. Как только я узнал, что вместо меня пострадал другой человек, я решил идти сдаваться ментам. Я решил это в среду вечером, а в четверг утром по городу прошел слух, что ты погиб в страшной аварии. Я очень переживал тогда, но подумал, что тебе уже ничем не поможешь, а мне просто необходимо довести задуманное до конца.

В общем, все началось в девяносто шестом году. Мне было тогда восемнадцать и меня, как и всех парней моего возраста, призвали в армию. Меня воспитывал один дед, родители погибли в автокатастрофе, когда мне не исполнилось и восьми. Дед жизнь положил, чтобы я ни в чем не нуждался: был хорошо одет, до отвала накормлен, чтобы у меня всегда были карманные деньги. Мы никогда не жили на одну его пенсию, он постоянно где-нибудь подрабатывал — то вахтером на предприятии, то охранником, то киоскером, то билетером. А еще домой брал работу: он хорошо и недорого чинил всякую бытовую технику — электрочайники, телевизоры, магнитофоны, плееры, утюги. В общем, он мне даже компьютер купил, когда у всех пацанов дома стали появляться компьютеры. Я очень любил своего деда — Максима Семеновича Осокина. Он был моей семьей, моей мамой, папой, бабушкой, дедушкой. Я никого так не любил, как его. Вы должны меня понимать! — Носков выразительно посмотрел на Бизю. — Когда пришла пора идти в армию, у нас с ним и мысли не было отмазаться. Дед сказал: «Иди. Придешь настоящим мужиком, тогда и в институт поступишь. Я сам и служил, и воевал, хочу, чтобы ты эту школу тоже прошел».

Когда я уходил, дед был здоровым, крепким мужиком. Мы жили с ним в большой трехкомнатной квартире в центре. Дед всегда говорил: «Вот женишься, разменяем хоромы на две квартиры».

В общем, долго распространяться не буду, но со мной произошла история, которая случилась с очень многими парнями в нашей стране. На втором году службы в армии меня послали в Чечню. Во время боевых действий я получил тяжелое ранение в голову. Меня приняли за погибшего. В морге случайно обнаружили, что я жив и срочно увезли на операционный стол. Но по документам я так и числился мертвым.

Выкарабкивался я долго. Два года госпиталей. Операции, восстановление речи, мучительные попытки начать ходить. Но самое страшно было не это. Я потерял память. Она не хотела ко мне возвращаться. Я не помнил кто я, что я, откуда родом, есть ли у меня родственники. Не помнил!! В больнице меня все называли Павлик, и я, в конце концов, поверил, что я Павлик Костров.

Память вернулась внезапно. Однажды я проснулся ночью в больнице и вдруг все вспомнил. Все! И заорал. От боли, от страха, от всех этих воспоминаний, которые давили на череп изнутри, разрывали его на части. Прибежали врачи, медсестры, я перебудил всех больных своим криком. Мне вкололи снотворное, никто не хотел слушать то, что я вспомнил. Никто не хотел знать, что я не Павлик Костров!

Я сбежал из госпиталя, не долечившись. Я вернулся в свой город и узнал такое, что пожалел, что память ко мне вернулась. Я пожалел даже, что не погиб.

Моего деда зверски убили на пороге своей квартиры, он был похоронен на кладбище, и на его могиле нет даже простого креста. Я с трудом отыскал могилу, но до сих пор не уверен, что не ошибся.

Наша квартира мне больше не принадлежала. В ней жили другие люди, другая семья, причем на совершенно законных основаниях.

Я оказался бомжом. Без специальности, без места жительства, с инвалидностью, которую я заработал на этой войне. Я с трудом сделал себе документы на прежнее имя. Я нашел на окраине частного сектора заброшенную, полуразвалившуюся избушку с выбитыми стеклами, разрушенной печкой и стал жить в ней. Я затянул окна полиэтиленом, отремонтировал печку, соорудил себе из старых досок лежак и даже посадил кое-что в огороде, чтобы были какие-то овощи на прокорм. Работать я мог устроиться только на тяжелую, малооплачиваемую работу, где не требовалось прописки. Я работал разнорабочим, грузчиком, помощником на строительствах частных домов. Но голова страшно болела после ранения, долго я не выдерживал, менял работу, в надежде, что на новой будет не такая нагрузка. Все заработанные деньги я потратил на памятник деду. Я поклялся, что найду того, кто убил его. Я начал свое расследование. Первым делом расспросил все его окружение — друзей, знакомых, коллег. Картина складывалась такая.

Получив известие о моей гибели, дед свалился с инфарктом. Он выкарабкивался долго и трудно, мучительно привыкая к мысли, что меня нет в живых. Дед не смог даже похоронить меня: во-первых, потому, что сам лежал в реанимации, во-вторых, потому что считалось, что я лежу в братской могиле. Как только он выписался из больницы, с ним случился второй инфаркт. Потом третий. Он получил инвалидность. Он почти не выходил из дома. Он угасал с каждым днем, потому что смысл в его жизни пропал. Когда его навещали друзья и знакомые, он всем твердил одно: «Я сам виноват, в том, что мой Юва погиб. Я не должен был отпускать его в армию. Я должен быть давать взятки, но не позволить ему служить!» Людям стало с ним тяжело общаться, многие перестали его навещать.

Деду стало трудно делать самые простые вещи — ходить в магазин, в поликлинику, готовить себе еду, покупать лекарства, убирать квартиру. Те друзья, которые продолжали его навещать, помогали ему, как могли, но почти все они были такие же больные и старые. Дед не хотел быть им в тягость, поэтому заверял, что ему ничего не нужно. Соцработников дед почему-то на порог не пустил. Так продолжалось около года. Но однажды в поликлинике дед познакомился с одной пожилой женщиной. Кажется, они сидели в одной очереди к врачу. Ее звали Вера Петровна Низенькая. Она тоже была больная, одинокая, на инвалидности. Они с дедом разговорились об общих проблемах одиноких, больных людей и Вера Петровна рассказала, что вот уже несколько месяцев не знает никаких проблем с деньгами и бытовыми трудностями. Она рассказала, что купила недавно новый телевизор, стиральную машину, закрыла долги по квартире и ездит теперь в поликлинику исключительно на такси. Еще она сказала, что к ней каждый день заходит медсестра, которая измеряет давление и ставит уколы. Приходит также еще одна милая женщина, которая готовит, убирает квартиру, покупает лекарства и продукты. Дед заинтересовался, как это Вера Петровна так хорошо устроилась, и та объяснила, что полгода назад она заключила взаимовыгодный договор с фирмой «Гарант». Низенькая объяснила деду, что в обмен на то, что она оформила свою квартиру на доверенное лицо фирмы, ей гарантировалась пожизненная рента и пакет социальных услуг в придачу.