же они делают?
— Они высасывают из тебя свет, оставляя лишь тьму, отчаяние и пустоту.
— Просто замечательно, — сказала я. — А как нам избежать этих Призраков?
— Держись на солнце и следи за тенями. Они не могут выжить под прямыми солнечными лучами.
— Опять вампирские подражатели, — проворчала я.
— Мы не…
— Да, да, — я оборвала его. — Так сколько времени пройдёт, прежде чем вернётся дневной свет?
Он покачал головой.
— Без понятия. А пока тебе следует попытаться немного поспать.
— Я не устала. Полагаю, здесь нет доброго старого чёрно-белого телевизора с «Я люблю Люси»11?
— Что за «Я люблю Люси»?
Я покачала головой.
— Не обращай внимания. Я найду, чем себя занять. Может быть, просто посижу и попытаюсь досадить тебе.
Он просто посмотрел на меня.
— В этом нет никакой «попытки». И я всегда могу тебя задушить.
— Нет, не можешь, — огрызнулась я. — Потому что тогда тебе придётся прикоснуться ко мне, а если ты это сделаешь, мы снова займёмся сексом, а это последнее, чего ты хочешь.
Я затаила дыхание, надеясь и молясь, чтобы он это отрицал.
Он замер.
— Мы больше не будем заниматься сексом.
Лицо моё оставалось бесстрастным.
— Тогда не пытайся меня задушить.
Несколько долгих минут он молчал. Затем отодвинулся от стола и взял пустые миски.
— Иди и найди свою «Я люблю Люси», — сказал он. — И держись от меня подальше. Мы застряли друг с другом до возвращения в Шеол, а пока мне нужно побыть одному.
— Аналогично, — огрызнулась я.
Я видела, как он моргнул, услышав это слово, а потом ответил:
— Аналогично, — холодно согласился он. — Иди.
ГЛАВА 25
МИХАИЛ СМОТРЕЛ ЕЙ ВСЛЕД, ЮБКА КОЛЫХАЛАСЬ ВОКРУГ ЕЁ ИКР, грудь мягко двигалась под футболкой. Чёрт бы её побрал! Ему с трудом удавалось не думать о ней, о вкусе её кожи, о вкусе её крови.
Он выбросил эту мысль из головы. Ничто теперь не мешало его очень плотским фантазиям, но что-то сдерживало его. Ему предстояло увидеть, как она умрёт, увидеть, как весь этот юмор и яркая энергия будут подавлены, и он ненавидел эту мысль. Чем ближе он к ней подойдёт, тем хуже будет. Ему и так было достаточно трудно сдерживать свои эмоции. Он всегда думал, что у него их нет, но ошибался. По крайней мере, в том, что касалось Тори.
Он оглядел пластиковую кухню. Это было яркое напоминание о том, кем и чем он был. Божий блюститель. Что делало его вершившим правосудие пылающим мечом, бросавшим души во Тьму. Конечно, он знал о Темноте больше, чем кто-либо из тех, кто там побывал. Он был единственным, кто вернулся.
Падшие даже не знали об её существовании, пока он не был вынужден присоединиться к ним, и он всегда был намеренно загадочным на этот счёт.
Как только Уриэль изгнал его, Метатрон, вероятно, занял его место. За то короткое время, что Метатрон провёл в Шеоле, ему удалось избежать каких-либо серьёзных разговоров с Михаилом. Они оба знали, какие ужасные вещи выпали на их долю, и разговор о них только лишь сделает их более реальными. Вопрос был в том, кто занял место Метатрона? Кто будет преследовать их через причудливые миры, населяющие Темноту?
Его работой было втягивать в это людей. Тех, кто вызывал наибольшее недовольство Уриэля, приговаривали к Темноте, и Михаил уводил их туда. И если им удавалось ускользнуть от Призраков, он возвращался и выслеживал их.
Он всегда пытался поверить, что люди, на которых он охотился, заслужили ужас бесконечной тьмы. Но Тори этого не заслужила. Тори заслуживала света и любви, радости и счастья, и долгой жизни.
Вместо этого она получила падшего ангела, который не умел любить, и смертный приговор. И он ничего не мог с этим поделать.
Он оттолкнулся от стола и направился к прямоугольнику света, который Тори видела как окно. Всё выглядело так же, как и всегда, размытые цвета, которые могли сливаться в любое видение безопасности и комфорта, которое, скорее всего, убаюкивало несчастную добычу ложным чувством безопасности. Это делало наказание намного более разрушительным. И приносило больше удовольствия надсмотрщику.
Несомненно, Уриэль получал удовольствие от боли тех, кого наказывал. И нет сомнений, что преступления, за которые он наказывал, могли быть относительно незначительными. Михаил уничтожил целые деревни, от новорождённых младенцев до стариков, в наказание за богохульство одного человека, и он делал это без вопросов.
Расспросы стали причиной его грехопадения. И это стало причиной падения первого ангела, Люцифера, любимца Бога. Михаил был тем, кто сбросил Люцифера с небес, и он никогда не жалел об этом.
Он оттолкнулся от окна. Время шло слишком быстро. По опыту он знал, что в Темноте время движется иначе. Насколько он мог предполагать, Уриэль постарается удержать их здесь, в то время как он пошлёт свои армии на уничтожение Шеола. Михаил должен вытащить Тори отсюда как можно скорее.
Ночь наступила быстро. На мгновение он испугался, что садистский ум Уриэля дал им ложное убежище, что не будет никаких огней, чтобы удержать монстров на расстоянии. Но когда тени стали длиннее, и он увидел мерцание прозрачных Призраков, ожидающих их, свет включился автоматически. Он не был уверен, что это хорошо. Если они не контролировали включение света, то у них не было контроля, если что-то решит выключить свет.
Ему нужно было оставаться рядом с Тори на случай, если это случится. Он не был уверен, каков будет результат, если ему придётся сражаться с Призраком. По правде говоря, за всю свою жизнь он ни разу не был по-настоящему испытан противником. Он был Мечом Божьим, и даже во вселенной, где Бог исчез, оставив всё на усмотрение одного архангела и сомнительной совести человечества, он всё ещё занимал это место. Даже Уриэль не мог отказать ему в этом, хотя и мог вышвырнуть его с небес.
Он обошёл весь дом в поисках её. Было достаточно легко следовать за сладким ароматом её кожи, даже современное мыло и шампунь не могли
