Читаем без скачивания Мэр Кэстербриджа - Томас Гарди

А ведь этот пораженный плесенью лист на крепком, цветущем древе Кэстербриджа рос среди деревенских просторов, всего в ста ярдах от ряда благородных вязов, и отсюда открывался вид на вздымавшиеся за торфяным болотом, овеянные ветром возвышенности, на пшеничные нивы и чертоги великих мира сего. Ручей отделял болото от жилых домов, и, на первый взгляд, перейти через него было невозможно: казалось, будто к домам нет другого пути, кроме кружного – по большой дороге. Но под крыльцом у каждого домохозяина хранилась таинственная доска в девять дюймов шириной, и эта доска служила потайным мостиком.

Если вы были одним из таких укрывшихся здесь домохозяев и возвращались с работы ночью (тут рабочим временем была ночь), вы украдкой перебирались через болото, подходили к берегу ручья против того дома, куда направлялись, и начинали свистеть. Тогда на другом берегу появлялась чья-то тень с выделявшимся на фоне неба мостиком на плече; мостик опускали; вы переходили по нему, и чья-то рука помогала вам выбраться на берег вместе с фазанами и зайцами, добытыми в соседних поместьях. На следующее утро вы продавали добычу из-под полы, а еще через день вы стояли перед судьями, и взоры всех ваших соседей были сочувственно устремлены на вашу спину. Вы ненадолго исчезали; потом обнаруживалось, что вы опять тихо и мирно проживаете на Навозной улице.

Приезжего, решившего прогуляться по этой улице в сумерках, поражали две-три ее особенности. Во-первых, прерывистый грохот, раздававшийся на задворках харчевни, которая стояла на полпути к городу, в верхнем конце улицы: там был кегельбан. Второй особенностью был громкий свист, то и дело доносившийся из домов, – пронзительные звуки эти исходили почти из каждой открытой двери. Третьей особенностью были белые передники на грязных платьях женщин, стоящих у дверей. Белый передник – одеяние подозрительное в такой обстановке, где трудно поддерживать безукоризненную чистоту; к тому же с трудолюбием и чистоплотностью, олицетворением которых является белый передник, никак не вязались позы и походка носивших его женщин: эти особы обычно стояли, уперев руки в бока (что придавало им вид кувшина с двумя ручками), прислонившись плечом к дверному косяку, и голова каждой из этих честных женщин удивительно быстро поворачивалась, а ее честные глаза столь же быстро скашивались в ту сторону, откуда слышался хоть малейший шум, похожий на мужские шаги.

Однако среди такого обилия зла изредка встречалась и неимущая добродетель, тоже нашедшая здесь приют. Под кровом некоторых домов обитали чистые и непорочные души, чье присутствие тут было делом железных рук нужды, и только нужды. Семьи из разоренных деревень – представители некогда большой, а теперь почти исчезнувшей прослойки деревенского общества, так называемые «пожизненники», то есть пожизненные арендаторы земли, наследственные арендаторы, а также другие лица, чьи опорные столбы подломились по той или иной причине, вынудив их покинуть ту сельскую местность, где жили многие поколения их рода, – все эти люди стекались сюда, если только они не предпочитали валяться где-нибудь под живой изгородью у дороги.

На Навозной улице харчевня «Питеров палец» заменяла церковь.

Как и подобает таким заведениям, она стояла в центре квартала и примерно в такой же мере отличалась от «Трех моряков», как «Три моряка» от «Королевского герба». На первый взгляд харчевня казалась удивительно приличной. Вход в нее был всегда заперт, а крыльцо так чисто, как если бы почти никто не поднимался по его посыпанным песком ступеням. Но за углом тут была улочка, попросту говоря, щель, отделявшая «Питеров палец» от соседнего дома. И здесь в середине боковой стены была узкая дверь, засаленная и потерявшая всякие следы краски от трения бесчисленных рук и плеч. Она-то всегда и служила входом в харчевню.

Нередко можно было наблюдать, как прохожий, только что шагавший с рассеянным видом по Навозной улице, внезапно исчезал, так что наблюдателю оставалось только моргать глазами, подобно Эштону при исчезновении Ревенсвуда. Оказывалось, что этот рассеянный прохожий, ловко повернувшись, боком шмыгнул в щель, а из щели так же ловко проник в харчевню.

Посетители «Трех моряков» были важными персонами в сравнении с той компанией, которая собиралась здесь, хотя надо признать, что низший слой завсегдатаев «Моряков» кое-где соприкасался с верхушкой завсегдатаев «Питера». Сюда стекались бездомные, бедняки и вообще подонки общества. Хозяйка харчевни была добродетельная женщина, которую однажды несправедливо посадили в тюрьму за укрывательство. Она отбыла годичный срок и с тех пор всегда ходила с лицом мученицы, кроме тех случаев, когда встречала арестовавшего ее квартального, – ему она неизменно подмигивала.

В это-то заведение и пришел Джапп со своими знакомыми. Скамьи, на которые они уселись, были узкие и высокие, а спинки их привязаны шпагатом к крюкам на потолке, потому что здешние посетители иной раз вели себя буйно и без такой предосторожности скамьи легко могли бы опрокинуться. С заднего двора сюда доносился грохот шаров, сбивающих кегли; за поддувалом камина висели трепалы для льна; а на скамьях сидели бок о бок бывшие браконьеры и бывшие лесники, иными словами, люди, к которым некогда беспричинно придирались помещики и которые тогда дрались друг с другом при лунном свете, а теперь сходились здесь, потому что одни были свободны в промежутке между двумя сроками заключения, а другие, потеряв расположение хозяев, уволены со службы и, очутившись тут на одной и той же ступени, сидели, спокойно беседуя о минувших днях.

– А помнишь, Чарл, как ловко ты умел поймать форель сачком и выкинуть ее на берег, даже не замутив воды в речке? – говорил отставной лесник. – За этим делом я как-то раз тебя застукал, помнишь?

– Как не помнить! Но я в жизни не попадал в такую скверную историю, какая вышла из-за фазана в Иелберийском лесу. В тот день твоя жена соврала, когда присягала, – клянусь богом, соврала, – и спорить нечего.

– Как же это все получилось? – спросил Джапп.

– А вот как… Джо схватился со мной, и мы повалились на землю и подкатились к живой изгороди его садика. Заслышав шум, его хозяйка выбежала с деревянной лопаткой, а под деревьями было темно, так что она не могла рассмотреть, кто из нас наверху, а кто внизу. «Ты где, Джо? На нем или под ним?» – визжит. «Ох, клянусь богом, под ним!» – говорит он. Тут она принялась колотить меня лопаткой по башке, по спине, по ребрам, так что мы с Джо опять покатились. «Ты где теперь, милый Джо, внизу или наверху»? – визжит она опять… Черт побери, через нее-то меня и зацапали! А потом, когда мы пошли на суд, она присягнула, что фазана этого она сама выкормила, а ведь птица-то была вовсе не твоя, Джо; это была птица сквайра Брауна – вот чья она была, – и мы подцепили ее за час до того, когда шли по его лесу. Меня прямо зло взяло – такая несправедливость!.. Ну, ладно – что было, то прошло.

– Я мог бы тебя застукать гораздо раньше, – сказал лесник. – Я раз десять был всего в нескольких шагах от тебя, когда ты нес не одну несчастную птицу, вроде этой, а куда больше.

– Да… если люди и знают о наших делах, так не о самых важных, – заметила торговка пшеничной кашей, которая с недавних пор перебралась в этот околоток и сидела в харчевне вместе с прочими завсегдатаями.

В свое время она немало побродила по свету и в своих рассуждениях отличалась космополитической широтой взглядов. Это она спросила Джаппа, что за пакет у него под мышкой.

– А-а… это большой секрет, – ответил Джапп. – Любовная страсть. Подумать только, что женщина может так любить одного и так беспощадно ненавидеть другого.

– О ком вы говорите, сэр?

– Об одной важной особе в нашем городе. Я бы не прочь ее осрамить! Клянусь жизнью, занятно было бы почитать любовные письма этой гордячки, этой восковой куклы в шелках! Ведь это ее любовные письма лежат у меня в пакете.

– Любовные письма? Так почитай их нам, милый человек, – попросила тетка Каксом. – О господи, помнишь, Ричард, какие мы были дуры в молодости? Нанимали школьника, чтоб он писал за нас наши любовные письма, и, помнишь, совали ему пенни, чтобы он не разбалтывал, что он там написал, помнишь?

Между тем Джапп уже просунул палец под сургучную нашлепку, развернул пакет и, высыпав письма на стол, стал брать из кучки первые попавшиеся и читать их вслух одно за другим. И вот мало-помалу раскрылась тайна, которую Люсетта так страстно надеялась похоронить, хотя в письмах все было выражено только намеками и многое оставалось неясным.

– И это писала миссис Фарфрэ! – воскликнула Нэнс Мокридж. – Позор для нас, уважаемых женщин, что так пишет наша сестра. А теперь она связала себя с другим человеком!

– Тем лучше для нее, – сказала престарелая торговка пшеничной кашей. – Коли на то пошло, это я спасла ее от несчастного замужества, а она мне даже спасибо не сказала.