class="p1">— Я сделала все, что могла. Я сделала все, что могла…
Она сделала все, что могла…
— Ничего хорошего этот расклад не предвещает. Bogrib — его еще зовут Ничто — лежит поверх вашей карты… А вот Четверка, некоторые называют ее Звезды-имена: остерегайтесь огня. Женщина следует за вами, как тень. Бедность стоит у вас за спиной — вот карта Убавление. Впереди у вас споры, а может быть, водная преграда. С нынешней ночью полная неясность… Вы не заметили? Кажется, кто-то пробежал по переулку. Мне послышались шаги… Но вы видите Богомола, который молится Луне у трех арок. Первая ведет к чему-то новому; вторая — к несправедливости; под третьей все становится иным. Вам вернут то, что отняли когда-то очень давно. Теперь ваши мысли по данному поводу. Чтобы открыть эту карту, мне нужно от вас кое-что еще… Спасибо. ПЯТЬ БАШЕН! Умоляю вас, не делайте ничего такого, о чем потом пожалеете. Бойтесь смерти из воздуха и не допускайте, чтобы Север… Погодите! Мы же только начали! Надо перевернуть еще три карты!
Но он вскочил, быстро пробежал вниз по улице и свернул на Бейкерс-аллею — мрачный, самонадеянный. У него лицо, которого она точно никогда не видела, и легкая поступь опасного хищника.
В переулке, недосягаемый для ушей Мэм Эттейлы — с перепугу она могла устремиться следом или попытаться остановить его с помощью очередного предсказания, увещеваний или просто приступа легочного кашля, — человек позволил себе криво усмехнуться, показав зубы мрачному Городу: стенам, которые сдерживали его, башням, которые обманули его ожидания, ночи, которая его укрывала. Потом прибавил шагу и направился к бистро «Калифорниум», родной дом всех ошибок и ошибающихся. Самый воздух притих. Воздух был колок и холоден, и облачко тумана с каждым выдохом срывалось с губ клиента Мэм Эттейлы и окутывало его голову.
Он не сразу вошел в «Калифорниум». Точно хищная птица, он ненадолго застыл на границе тьмы и искусственного света, чтобы взглянуть, что ждет внутри. В этом месте, где жизнь ночи становится яркой и останавливает свое течение, Город кажется разбитым, рассыпавшимся на осколки, теряется в бессмысленных узорах из света и тени — серых, голубых, похожих на выцветшие потеки млечного сока, крупнозернистых, непостижимых. Бесприютные лучи дымного лимонно-желтого света исполосовали резкие черты человека-хищника. Лицо у него немолодое и словно поношенное, с усталыми глазами под тяжелыми веками. Когда в Посюстороннем квартале тявкает собака — отрывисто, монотонно, где-то в отдалении, — он как будто настораживается, проводит рукой по лицу и озадаченно осматривается. Так может выглядеть человек, который просыпается от кошмара и тут же проваливается в пустую, жужжащую дремоту, мимоходом задаваясь вопросом: как меня сюда занесло?..
Бойтесь смерти из воздуха!
Его звали Гален Хорнрак. Бесприютный, как те колючие морские водоросли, которым он был обязан своим именем, лорд без владений, орел без крыльев… Он не боялся воздуха — он любил его. Война Двух королев закончилась, похоронив мечты и надежды его детства. Тогда он исчез в лабиринте переулков умирающего Артистического квартала и влачил там существование, предпочитая сетовать на судьбу, которая (как ему представлялось) сделала его жизнь бесцельной и бессмысленной еще до того, как она началась. В гневе на себя и весь мир, которого он никогда не знал, он не овладел никаким ремеслом, кроме искусства владения стальным клинком, чтобы сокращать численность населения на улицах. Он чуждался сверстников и наблюдал за собственным превращением из полного мечтаний мальчика в старика, у которого внутри остались лишь пустота и страхи. «Бойтесь смерти из воздуха!» Ну уж нет. Та смерть, которой он боялся, поджидала его на каждом углу, дыша на него пастями переулков… но только не там, где он охотно согласился бы гореть, истекать кровью или миллион лет болтаться на виселице боли!
Хорнрак встряхнулся, резко рассмеялся и, убедившись, что в «Калифорниуме» его явно не ждет ни западня, ни враг, гадюкой выскользнул из тени. Одна его рука, свободно опущенная, была хорошо видна, в то время как другая, скрытая полой поношенного серого плаща, лежала на рукоятке славного простого ножа. Так он вошел в печально известные хромированные двери. За ними Манго Грязный Язык, капитан северян, во время недолгого правления Кэнны Мойдарт строил планы один другого отчаяннее, надеясь прорвать осаду Артистического квартала… лишь для того, чтобы пасть под странным топором Эльстата Фальтора. По правде говоря, гибель большинства его соплеменников была не столь достойной…
Калифорниум! Это слово, словно немолчный колокол, веками гудит над Городом — похоронный звон по безумным поэтам Послеполуденной эпохи, терзавшим свою плоть и душу, по горьким пьяницам за прелестными стеклянными столиками, украшенными розами; по их женщинам — увешанным драгоценностями, которые, рассевшись под немыслимыми фресками, попивали чай из фарфоровых чашечек, светлых и хрупких, как ушко младенца. Его колокол звенит по Джиро-сану и Адольфу Эблисону, по Клэйну и Гришкину, по преступлениям, одна мысль о которых вызывала отвращение у этих людей, чья жизнь — редкий пример служения Искусству… Ныне их призрачный дрожащий свет угас, их имена забыты, их лихорадочные строфы — не более чем слабый ток воздуха на лице мира, исчезающий отголосок в ушах Времени!
Калифорниум! Похоронный звон по придворным Борринга, что еще недавно были бродягами без роду и племени, по деревенским неряхам-арфистам, что каких-то пять столетий назад пачкали эти полы опилками, жидким пивом и блевотиной и ковали свои саги и длинные лживые эпопеи, как куют мечи в кузницах Устья реки. Тогда Вирикониум — единственный город, который им когда-либо довелось видеть, — восстанавливался, возрождался, возможно, вспоминая свой долгий сон на склоне лет… а над Нижним Лидейлом камень за камнем поднимала себя холодная цитадель Дуириниша, чтобы преградить путь волкам Севера… Да, кто только здесь не побывал!
Сюда приходил накануне смерти своей гордой сестры юный тегиус-Кромис, лорд из Чертога Метвена — угрюмый, похожий на аскета, в плаще из бледно-голубого бархата, нетерпеливо пронзающий ночь жуткими, беспорядочными, самоуглубленными звуками своего странного восточного инструмента, сделанного из тыквы.
Калифорниум! Философы и ремесленники… поэзия, искусство и революция… принцы, похожие на нищих, и бродячие полемисты с вкрадчивыми змеиными голосами… пульс и шепот самого Времени, голос Города… Поэма длиной в тысячелетие будит эхо в его хромированных стенах, и оно мягкими хлопьями звука падает с причудливо расписанного потолка!
Нынче ночью бистро похоже на погребальный курган.
Этой ночью — ночью, отданной во власть Саранчи, во власть поэзии, суровой, холодной и бесстрастной, как инстинкт — бистро заливает странный, ни на что не похожий лунный свет. Он просачивается снаружи, яркий и в то же время
