из Рожденных заново, кто сам признавал, что находится в угрожающем состоянии. Сначала это считалось временной мерой. Потом заговорили о том, что такой подход безнадежно устарел. Но никто ничего не отменял. И вот спустя семьдесят лет мы находим в пустынных устьях рек, среди перевернутых рыбацких лодок и голодных чаек, под фантастическими хребтами крупнозернистого песчаника, изъеденными временем, и по всей границе Великой Бурой Пустоши забавные маленькие колонии, полностью отгороженные от внешнего мира, но процветающие. Одни их кители посвятили себя музыке или математике, другие — ткачеству и ремеслам, что сродни настоящему искусству. Некоторые по-прежнему роют громадные лабиринты во влажном шлаке под песчаными бурями Пустоши. Кроме того, все они практикуют некую форму экстатического танца, который впервые наблюдал в Великой Разумной палате посреди Малой Ржавой пустыни Гробец-карлик.
Поиски способа исцеления забыты. Теперь эти люди ищут согласия с Культурой Заката, от которой отвернулись. Они предпочитают плыть по течению, которое несет их по стыку странной, вечно меняющейся, зыбкой границы между прошлым, настоящим и тем, что является всецело плодом их воображения, воплощая отрывочные воспоминания о Полдне вперемешку со столь же отрывочными воспоминаниями о днях Заката — о том, что им удалось постичь.
Между собой они называют эту сумеречную зону восприятия «задворками»; по мнению некоторых, полностью отдавшись этому процессу, можно в конце концов достичь не только полного освобождения от привычного течения времени, но и безграничного и трудноописуемого сродства с самой тканью «реальности». Что ни говори, эти люди безумны, зато весьма восприимчивы.
Из одного такого поселения, пройдя немало миль на юг, прибыла Фей Гласс. Причудливые серебряные нити, которыми расшит серый бархат ее плаща, ее неспособность четко формулировать мысли, ее очевидное смущение и состояние, напоминающее petit таl[13] — все красноречиво указывало на ее происхождение. Но что привело ее сюда? Почему она не обратилась к Рожденным заново, которые живут в Городе? Все без исключения исполненные чувства вины — возможно, из-за того, что в свое время отвернулись от своих родственников и соратников — они с радостью приняли бы ее и заботились бы о ней, как каждом госте с Севера. Она оказалась в жалком положении, и этому решительно не находилось объяснения.
Хорнрак осторожно толкнул женщину носком сапога.
— Сударыня? — рассеянно проговорил он. Определенно, она его «не волновала» — по большому счету, он был на такое неспособен. Но ночь сделала ему нежданный подарок: он увидел — а может быть, просто захотел увидеть — новое лицо. Впервые за много лет в нем проснулось любопытство.
Город перевел дух. Голубое, лживое, замогильное сияние луны — уличного фонаря над каким-то иным, омертвелым Вирикониумом, — дрогнуло. И когда что-то наконец заставило Хорнрака снова поднять глаза, перед ним стояли приверженцы Знака Саранчи. Ровной шеренгой, словно отправляя какой-то ритуал, они входили в хромированные двери бистро «Калифорниум».
Чорика нам Вейл Бан покинула свой столик и поспешно пересела поближе к ненавистному лорду Мункарроту. Ее плечи были хрупкими, как плечики для одежды, под складками пурпурного платья, точно тропические ночные бабочки, трепетали старинные пригласительные билеты с необрезанными краями и рельефными серебряными буквами. Мункаррот, в свою очередь, отбросил и мерзкую улыбку, и желтые перчатки — шлеп! — а теперь обнаружил, что слишком напряжен, чтобы натянуть их снова. Две руки повозились под столом и стиснули друг друга в столбнячном рукопожатии, исполненном беспокойства и себялюбия, в то время как две пары губ кривило взаимное отвращение, и сдавленный шепоток сочился в комнату.
— Осторожней, Хорнрак!
Позже — слишком поздно! — обнаружится, что даже этот простой совет опутан целым коконом подтекстов. Впрочем, вряд ли это имеет какое-то значение: он все равно не успел бы ему последовать.
— Осторожней, Хорнрак! — повторил голос, навевающий мысли о мокром тряпье и желчи — голос, что еще в юности скатился в сточную канаву в поисках вдохновения, да так оттуда и не выкарабкался. Это Патинс робко, бочком подкрался к нему сзади, а теперь подпрыгивал и переминался с ноги на ногу, точно сумасшедший фламинго. Казалось, он боится попасться наемнику на глаза. Бывает, что человек совершает предательство неожиданно для самого себя, в порыве отчаяния. Что толкнуло на этот шаг безумного поэта? Что придало ему сил?
— Пошел вон, — бросил Хорнрак. Он чувствовал себя подобно человеку, который стоит на краю рушащегося утеса, а за спиной у него отвесный обрыв и волны с пеной на зубах, сулящие лишь неизвестность.
— Что вам здесь надо? — спросил он, обращаясь к служителям Знака.
Днем эти люди были драпировщиками, унылыми и жуликоватыми… Днем они были пекарями… Теперь, с жадными глазами, пустыми и выжидающими, как вакуум, они выстроились в ряд, делая вид, что им глубоко безразлична женщина, лежащая у их ног… и подавленно, с какой-то тоскливой опустошенностью оглядывались по сторонам. Их черты казались отвратительно сглаженными, головы, словно наспех слепленные из комков грязного, оскверненного примесями белого воска, покачивались на длинных тонких шеях. Они хмыкали и бросали косые взгляды — полупримирительно, полуагрессивно, Их глашатай, священник или палач — по виду типичный бродяга — носил покореженную желтую маску святого. Один из немногих оставшихся в живых участников первой клики, он располагал огромными средствами, хотя жил на подачки некоторых Домов, имеющих в Городе большой вес. В дни юности он принадлежал к семье богатых кочевников, а теперь отрицал существование мира, в том числе самого себя.
Каждую ночь он проводил в блестящей, отточенной полемике. На рассвете же, глубоко потрясенный, он пробирался по улицам, словно присыпанным пеплом, и боялся, что убьет себя, чтобы хотя бы так убедиться, что существует…
Он больше не занимался толкованием Знака Саранчи — он стал его воплощением. И когда он выступил вперед, и его ленивые челюсти неохотно задвигались из стороны в сторону, Знак говорил его голосом.
— Вас не существует, — произнес Знак голосом голодного дебила, медленно и тщательно выговаривая слова, словно речь была свежей выдумкой, новым, совершенно неожиданным поводом прервать бесконечную пронзительную Песнь. — Вы снитесь друг другу.
Он указал на женщину.
— Она снится вам всем. Бросьте ее.
И, сухо сглотнув, стиснул губы и смолк.
Прежде чем Хорнрак успел ответить, Патинс внезапно шагнул из тени. Он был по горло сыт всеми сегодняшними перипетиями, его переполняло невыносимое тошнотворное отчаяние, он уже накрутил себя — хотя и не до такой степени, чтобы совершить предательство. Карты Толстой Мэм Эттейлы предсказали ему плохой день; стихи снова копошились в тесной каморке его черепа, как взломщик в ржавой замочной скважине. Жалкий ошметок человека, он внушал самому себе ужас… впрочем, как и все живое.
