Читаем без скачивания Опытный кролик - Дмитрий Полковников

Каких-то жёстких требований по пропаганде не существовало, кроме посещения обязательных занятий. Никто не заставлял солдат читать книги и брошюры и тем более выписывать в конспекты цитаты из «Майн кампф».

Зачем? Офицеры и унтер-офицеры следили за моральным состоянием строго. Не разрешалось вести «пораженческих разговоров» и писать подобные письма [295]. Был и военно-полевой суд, а в боевой обстановке офицер имел право сразу пристрелить труса и паникера.

Немецкая дисциплина прививалась совсем другим способом, руководство вермахта делало ставку на дух товарищества и групповую сплоченность, считая их чуть ли не главной стратегической доктриной. В окопах все равны, хочешь жить, крепче держись за камрада рядом.

Батальон расквартировали в польской деревне, расположенной в одном переходе от границы. После времени, потраченного на обустройство, взводы и роты вернулись к обычным занятиям. Даже после победоносных кампаний в Польше и Франции интенсивная боевая учеба не прекращалась ни на минуту.

Разведбатальон [296] немецкого капитана играл роль «глаз» пехотной дивизии, оберегая основные силы от «сюрпризов» противника. Предстоящая война вновь обещала стать мобильной, и солдатам Эриха Кона, как всегда, предстоит находиться на острие удара, вместе с саперами и противотанкистами вступить в бой с русскими и обеспечить наведение мостов через Буг [297].

Настоящую причину пребывания войск на границе пока сообщали строго индивидуально. Эриху предварительно пришлось несколько раз расписаться, хотя конверты с запечатанными инструкциями лежали в сейфах с шестого июня сорок первого года. Военную тайну соблюдали строго, но фюрер, страшась, что кто-то проболтается, выдал новый закон о секретности. Нельзя высказывать даже соображений, это преступление [298].

О скорой войне в ротах и батальонах не знали, но готовились ко всему, что может случиться. Солдаты занимались с пяти утра до восьми вечера, и крыли командиров всякий раз, когда приходилось рыть окопы под палящим солнцем, тащить на позиции минометы и противотанковые пушки.

Гауптман знакомо наблюдал, как спешенные разведчики, вместе с саперами, атакуют бункер «условного» врага. Погода — ужасная жара, кителя промокли от пота, но лейтенант Вольтерсдорф [299], с секундомером в руке требовал открыть огонь из орудия не через положенные по норме двадцать секунд, а через десять. Артиллеристы проявляли чудеса слаженности, но укладывались лишь в двенадцать.

— Давайте! Шевелитесь! И не говорите, что устали!

Многие шатались, как пьяные, но пощады не было.

— Не стонать! Больше пота — меньше крови.

Отчаянье читалось на красных лицах солдат. Утром закончилось ночное учение, но оказалось, что это еще не все! Сорок пять минут умыть лицо и позавтракать и… ужас! Они запыленные и грязные, вновь стоят в строю: через два часа дневной прогон ночных учений. Они хотят лишь одного — спать. Но, нет! Надо почистить и проверить оружие, боеготовность превыше всего!

Увидев, гауптмана, Вольтерсдорф козырнул. Эрих ценил лейтенанта, как образец офицера, выделявшегося среди солдат не только формой и должностью, а способностью служить примером для подчиненных. Как и положено, в немецкой армии командир должен быть первым и лучшим солдатом.

Кон заложил руки за спину, и счел нужным обратиться к подчиненным. В строю, помимо ветеранов, есть несколько новобранцев, прошедших не менее страшную подготовку в учебном центре. Восемь недель, когда еда и сон призывников ничего не значили для суровых инструкторов, использовавших при обучении боевые патроны.

Каждую неделю кого-то убивали, но гибель или ранение неудачников служили предостережением. Заранее просчитанный один процент потерь давал поразительный результат впоследствии.

Могло быть и чаще, но юноши для начала проходили подготовку в отрядах гитлерюгенда, потом, отбывали обязательную годовую трудовую повинность в лагерях Имперской службы труда. Там прививали основы армейской дисциплины, сразу обучая повиноваться. Колонны молодежи, одетых в единую форму и марширующих с лопатами на плече — обязательные участники парадов, где протянув к ним руку, на трибуне, стоял великий вождь их нации — Адольф Гитлер.

Там с детства внушались истины: служить немецкому народу, жить одной жизнью с товарищами, быть сильным, решительным и готовым на все во имя Великой Германии.

А жалкие настроения либерализма пресекались коллективом. Они все едины, теперь неважно происхождение, богат ты или беден. Новое общество не терпит снобизма, классовой ненависти, зависти и лени. Вместо старого «я» надо говорить новое «мы», и если кто-то станет выпендриваться… то будет избит коллективом табуреткой в умывальнике!

— Я поражаюсь умению вашего командира, спокойно пропускать мимо ушей в запале сказанные слова. Вы должны понять — никто ни над кем не издевается! Рассматривайте это, как личную страховку возвращения на родину на собственных ногах! Выдержите здесь, останетесь живым на фронте! Лейтенант! — Вольтерсдорф вытянулся — Продолжайте!

— Ну-ка, напрягите, пожалуйста, ягодицы, да так крепко, чтобы могли ими вытащить гвоздь из доски стола! — надоевшая армейская шутка, почему-то вызвала у утомленных людей нервный смех.

Несмотря на инстинктивное возмущение жесткой и интенсивной муштрой, пехотинцы понимали, что все эти бесконечные «Ложись! В атаку! Шагом марш!» совпадают с их главным желанием солдата на войне — выжить на поле боя.

Преимущество германских вооруженных сил заключалось и в этой чудовищной подготовке. Все приказы исполнялись автоматически. Немец думал о доме, о любимых, но все равно стоял прямо и стрелял, действуя на рефлексах, как и положено настоящему солдату. Это помогало сохранить жизнь и не спятить [300].

Капитан Ненашев утром собрался к соседям. Все же целый стрелковый батальон под боком. Наслаждаясь прохладой (солнце еще не успело развернуться в полную силу) он добрался до пятого форта, надеясь посмотреть на немцев из наблюдательного бронеколпака, оставшегося еще с царских времен, если разрешат. Подъехав к бетонной громаде, он задержался у стены, пощупав редкие отметины от пуль и снарядов.

«Скоро тут прибавится», подумал капитан и окликнул часового. Все строго, до границы метров восемьсот или минут пятнадцать ходьбы неторопливым спокойным шагом.

Ненашев опоздал, никого из командиров здесь нет, ушли руководить бойцами, строящими укрепления. Пришлось удовольствоваться старшиной, дежурным по батальону. Посмотреть на немцев ему разрешили. Все же отвечал тут капитан за участок обороны, да и бумагу показал соответствующую: командирован укрепрайоном для оценки пригодности форта к обороне. И вообще, тут не их участок. Полк, которым командовал майор Казанцев, должен обороняться к северу от Бреста.

— Куришь? — спросил Максим дежурного.

— Так точно.

— Ну, давай, покурим, — Максим достал из кармана галифе початую пачку «Казбека» и предложил старшине, — Как зовут - то? По имени, отчеству?

— Антон Ильич.

— Давай, Антон Ильич, присядем. И как тебе хлопцы из солнечных республик? Русский язык начали понимать?

Старшина вздохнул, капитан видно приметил лица в наряде, ударив по самому месту. Потом подозрительно посмотрел на Максима. Вопрос задан неспроста, может, с целью выведать что-то секретное.

Но дела с пришедшим пополнением обстояли плохо. Последних, обстрелянных на финской войне бойцов, демобилизовали в январе. Затем забрали всех со средним образованием на усиление технических родов войск. Грамотных людей в армии хронически не хватало.

Взамен пришли призывники с Кавказа и из Средней Азии. Ребята может и старательные, но по-русски малопонимающие. Или совсем ни бум-бум. Но приноровились, если кто из новых бойцов язык начальства понимал, то становился в отделении толмачом-командиром.

— Ты бы чаще туда залезал, — Ненашев вздохнул и показал на бронеколпак, — и не на меня, а в другую сторону смотрел.

Потом почесал затылок и забрюзжал: по-хорошему, тут круглосуточный наблюдательный пост надо поставить. Что-то соседи в конец оборзели, как бы не застали врасплох. Старшина внимательно слушал, подмечая знакомые слова и интонации их же командира полка.

Когда Ненашев засобирался обратно, во двор форта вошло человек тридцать донельзя усталых и не выспавшихся красноармейцев. В руках винтовки, скатки шинели на плечах и вещмешки за спиной.

— Так, быстро сдаем оружие, завтрак в кухне стынет! — распорядился Антон Ильич и пояснил, — Ночной караул с аэродрома вернулся.

— Мать вашу! Хоть по тревоге вас внезапно поднимают? — взорвался Максим.