Читаем без скачивания Опытный кролик - Дмитрий Полковников

Их спасло орудие «восемь-восемь», спешно поставленное на прямую наводку. Рекомендации по борьбе с хорошо бронированными танками «лягушатников» они получили заранее.

Танк, разгромивший их колонну, сжегший четыре приданных немецких «панцера» и раздавивший несколько грузовиков, после детонации боекомплекта разлетелся на куски. Гауптмана совсем не восхищало мужество врага, самим бы выжить.

Месть, наконец, восторжествовала, и последняя отчаянная атака французских танков захлебнулась [272]. За бой он неожиданной получил «Железный крест», всего лишь заставив растерянных и готовых в ужасе бежать солдат удержать позиции.

Те галлы де Голля дрались великолепно, но частный успех их бронетанковой дивизии не мог повлиять на конечный результат. Не помогли и новые танки, уязвимые для германских противотанковых пушек только с пятидесяти метров. Или ста, если стрелять в борт.

Да, бывало и так, одни всю компанию не сделают и выстрела, маршируя до Варшавы и Парижа, а другие в это время теряют товарищей, одного за другим.

А потом пьянящее чувство победы заглушило боль потерь! Они сделали это, поставив армию «лягушатников» на колени, стремительно, почти бескровно, без всяких «Верденских мясорубок».

Люди занимают немного места на просторах земли. Чтобы построить солдат сплошной стеной, их требуется несколько миллионов. Значит, промежутки между войсковыми частями неизбежны. Устранить их можно подвижностью войск, но для вермахта слабо моторизованная польская и плохо управляемая французская армия оставалась практически неподвижными. Промежутки становились настоящей брешью. Отсюда простое тактическое правило: «Танковая дивизия действует, как вода. Она оказывает легкое давление на оборону противника и продвигается только там, где не встречает сопротивления».

Танковые рейды, воспрепятствовать которым французы и поляки оказались бессильны, наносили непоправимый урон, хотя на первый взгляд производили незначительные разрушения — захват местных штабов, обрыв телефонных линий, поджог деревень. Танки играли роль химических веществ, которые разрушали не сам организм, а его нервы и лимфатические узлы. Там, где молнией пронеслись бронированные чудовища вермахта, сметая всё на своём пути, армия, с виду почти не понесшая потерь, переставала быть организованной военной силой и превращалась в отдельные сгустки. Вместо единого организма оставались только не связанные друг с другом органы. А между этими сгустками — как бы отважны не были солдаты противника, немцы продвигались беспрепятственно [273].

К неудовольствию Иволгина капитан на час опоздал к «вечернему костру». Но вернулся, как и обещал — злой. Видок еще тот, испачканная пылью и кровью форма, пропахшая сгоревшим порохом и перебинтованная ладонь. А Суворов шепнул: командира недавно пытались убить диверсанты.

Вот, сидит он у костра и прихлебывает ужасно заваренный чай, изредка полизывая колотый кусок сахара. Решив однажды попробовать, Алексей напитка не осилил: еще бы, почти пачка заварки на кружку кипятка. Чудит комбат со своим средством вечной бодрости. А утром зараз выпьет три литра свежего холодного молока, принесенных батальонной поварихой из Бреста. И снова начнет бегать, как молодой олень, но как-то подозрительно часто меняя настроение [274].

Ненашев не зря пил с мужиками из военкомата.

Он специально смотался в Брест и чуть ли не на коленях уговорил знакомую хозяйку наняться к ним поваром, обещая всяческие блага. Та тетка молочница за день прибрала к рукам кухню не только УРровского батальона, но и соседей-саперов. Лично сняв первую пробу, Ненашев, как всегда загадочно улыбаясь, торжественно вручил тетке новую гимнастерку, шаровары, летние легкие брезентовые сапоги. Наказал бойцам обращаться к поварихе, как к старшине.

Суворов и Иволгин поморщились, но оказалось, что командир поступил правильно. Результат бойцы оценили. Внезапно казенная еда показалась почти деликатесом, а новая вольнонаемная очень уважительно советовалась с Максимом, гоняя поварешкой навечно сосланный в столовую наряд. Вернее, пока ребята не научатся.

Максим улыбнулся. Глядишь, скоро аксельбанты придется заказывать, для «чапаевской» атаки. В батальоне под двести с лишним человек, из которых пятьдесят офицеры. Или хотя бы повязки ввести, надо понимать, кто над кем командует.

Ладно, местный комсомольский лидер только что закончил «петь» правильный текст согласно бумажке, а собранные красноармейцы, что-то не очень заинтересовано на него поглядывают, перетирая некую проблему между собой.

Не знал Максим, насколько быстро в обществе, как-то живущем без социальных сетей, распространяются слухи. А народ волновался. Саперы шепотом рассказали — напала на командира вместе с «ихним» бойцом банда злых поляков с револьверами и кинжалами в зубах.

От верной смерти соседи Ненашева оборонили, за что теперь с УРовцев магарыч. Но и сам комбат из верного пистолета «ТТ» по-снайперски, в глаз, как белок, положил десяток. С главным злодеем дрался на ножах, пленил, едва не оторвав голову. Самое интересное, что несуразица никого не смущали.

Федор искренне старался, по-своему поднимая авторитет капитана, посулившего медаль и отпуск. Комбат Ненашев ему нравился, чем-то внешне неуловимо напоминая первого командира, времен еще империалистической войны.

— Вопросы есть? — по согласованному сценарию спросил Иволгин.

Ненашев притворно веселым взглядом оглядел публику. Если вопросов не будет — грош цена Максиму, как офицеру. Командиру надо знать не только, с какими мыслями солдаты пойдут в бой, но и заставить их сражаться. В этом он волен использовать все: от слова и личного примера, до мата, кулака… и пули.

А что такого? Живой боец, впавший в прострацию и орущий всякую хрень по «танки», «окружили» и «предали» страшнее лютого врага [275].

Агитируй за любую власть, но в минуту опасности инстинкт самосохранения сразу займется рассудком.

Нет, все нормально. И никто не растил в стране безумных роботов.

По статистике четверть солдат ведет себя в бою уверено. Для проявления активности остальных требуются «волшебные пинки» командира.

Иначе спрячутся, убегут или найдут малейший повод, чтобы покинуть поле боя, где страшно и убивают. И одного раненного начнут выносить вдесятером [276].

Так как же объяснить, за что придется сражаться его солдатам? За Родину или за победу мировой революции? [277]

Халхин-Гол и Зимняя война показали руководству страны, что с тем, что ходило на парадах вокруг мавзолея победоносно воевать нельзя.

Мысль о том, что СССР — наследник дореволюционной России постепенно входила в сознание граждан, так что и призраку бывших императорских вооруженных сил, неприкаянно шатавшемуся по кладбищам эмигрантов, пришлось вернуться на Родину. Увидев его, маршал Кулик даже заплакал: «как мы тебя ждали целых двадцать лет».

Слухи слухами, но десятого мая сорокового товарищ Мехлис на заседании Главного военного совета заставил отвиснуть челюсти примерно четырех десятков ответственных военных товарищей.

«Эх, школота!», примерно так, со вздохом, начал Лев Захарыч, объясняя, что надо правильно пересказывать книги о грядущем освобождение трудящихся от гнета капитализма [278]. Затем заявил отопревшим участникам заседания о «непонятном» огульном охаивании старой армии, из которой следовало незамедлительно взять лучшие боевые традиции русского солдата.

Но характер будущей войны виделся прежним, классовым. Сценарий роли не играл — либо капиталисты нападут на нас, либо мы самостоятельно нападем на них, если окажемся сильнее. Во имя великой интернациональной цели, РККА, как носитель самой передовой теории, марксизма, донесет знамя освобождения до закордонных народных масс. Те сами поднимутся на борьбу против эксплуататоров.

Однако стало важным, чтобы не сгорела дотла в священном Россия, как первое и пока единственное в мире государство рабочих и крестьян. Его как раз следовало защищать в первую очередь.

Комбат, выбрав почти традиционную для советской армии методику воздействия на умы подчиненных, шел по лезвию бритвы или плыл между Сциллой и Харибдой. Перегнешь в одну сторону — вызовешь недоверие бойцов, в другую — гнев начальства. За такими вещами тут смотрели пристальнее, чем за боевой учебой.

Судя по объективным докладам Иволгина, люди в батальоне не понимали проводимой внешней политики СССР и постоянно требовали разъяснений. Нет, на Советскую власть никто вслух не жаловался — тут не совпадал житейский здравый смысл с реальностью.

Недавно назначенных политработников очень аккуратно и ехидно терзали вопросами: если нам чужой земли не надо, то почему наши войска стоят в Польше, Прибалтике, Финляндии? Как это сочетается с необходимостью защиты пролетарского государства? А почему, войдя в Польшу, Красная Армия не рванула сразу на Варшаву и Берлин? Как случилось, что в Финляндии пролетариат так и не восстал? Зачем в газетах называют Гитлера другом, когда рядом мы видим его пушки, направленные на нас? [279].