— Ты что-то сказала, любовь моя? — поинтересовался он.
Эмма откинула покрывало с лица и села на своем неудобном ложе. В свете пламени белокурые завитки создавали вокруг ее головы сияющий ореол.
— Это здесь совершенно ни при чем, — возмущенно сказала она.
— Ты уверена? — осведомился Джеймс.
— Абсолютно.
— Ну что же… — сказал Джеймс, безмерно наслаждаясь собой. Вспышки ее негодования — а Эмма часто на него гневалась — казались ему необычайно привлекательными. Никакого сравнения со льстивыми ужимками достопочтенной мисс Фионы Бейн или Пенелопы Ван Корт. — Полагаю, ты руководствуешься самыми благородными побуждениями. Но поскольку существует вероятность, что вред уже причинен, должен заметить: то, что ты спишь в кресле, едва ли пойдет ему на пользу.
Эмма нахмурила брови.
— Кому?
— Моему сыну и наследнику, — заявил Джеймс. — Вполне возможно, что ты уже ждешь ребенка, Эмма.
Щеки Эммы заалели, но выражение ее лица, явственно указывавшее, как мало он для нее значит, не изменилось.
— Какая трогательная забота! — заметила она. — Но если бы я могла иметь детей, тебе не кажется, что это бы уже случилось? Как-никак я вдова.
Джеймс с некоторым удивлением ответил:
— Но ты прожила со Стюартом совсем недолго. — Что-то в ее тоне подсказало ему, что он вступает на зыбкую почву. Пенелопа Ван Корт тоже прошлась по этому поводу за ужином. Увидев Фергюса, она рассмеялась: «Это же не твой, Эмма? Он слишком взрослый». Эмма, весь вечер смеявшаяся — правда, не слишком убедительно, — даже не улыбнулась.
Чувствуя, что это не та тема, над которой она стала бы шутить, Джеймс добавил:
— Ваш брак длился всего полгода. Я, конечно, холостяк и не слишком разбираюсь в таких вещах. Но насколько я понимаю, некоторым женщинам требуется куда больший срок. В этом нет ничего необычного, Эмма.
— Тем больше у меня оснований, — последовал чопорный ответ, — оставаться в этом кресле подальше от тебя.
Джеймс запоздало сообразил, что в своем стремлении пролить бальзам на рану, о существовании которой он только начинал догадываться, он причинил Эмме, возможно, еще большую боль. И теперь, лежа в полумраке и прислушиваясь к шипению пламени в камине, возле которого свернулась клубочком Эмма, он не мог запретить своим мыслям устремиться в опасном направлении, куда он не осмеливался заглядывать. Что же произошло за этот год? И что, собственно, происходило в спальне между Стюартом и Эммой?
Ибо Эмма, как он теперь знал, не была пассивной любовницей, а, напротив, обладала здоровой склонностью к греховным радостям.
Но Стюарт? Джеймс не мог представить их вместе — и не только потому, что не желал. Просто он не мог вообразить Стюарта и Эмму… таким вот образом. Зная теперь об интересе Эммы к этой области человеческих отношений и зная Стюарта, Джеймс не думал, что их союз был успешным, а тем более счастливым.
И все же несправедливо упрекать Эмму за увлечение его кузеном. Откуда ей было знать обо всех сторонах супружеской жизни? Едва покинувшая классную комнату, она была столь же невежественна в этом отношении, как и большинство девушек ее возраста и общественного положения. Для чего еще нужна семья, как не для того, чтобы оградить юное создание от опрометчивых поступков? А Ван Корты со своей миссией, несмотря на все усилия Джеймса, не справились.
Так что если кто и виноват в той ситуации, в которой оказалась Эмма, то именно они.
Впрочем, Джеймс не считал ситуацию такой уж мрачной. Может, Эмма и полагает, что находится в драматическом положении, связав себя ради получения наследства формальным браком с человеком, который однажды уже ее предал, но он, Джеймс, думает иначе. В конце концов, даже если Эмма не догадывается об этом, она любима, и любима глубоко. И если его поступков недостаточно, чтобы она это поняла, что ж, придется довести это до ее сведения как-нибудь иначе.
Но не сейчас. Не сейчас, когда он обнаружил в ее душе незатихающую боль. Кто знает, сколько разочарований и обид ей пришлось вынести за минувший год? Потребуется время, чтобы она залечила свои раны и снова начала воспринимать окружающий мир как уютное и безопасное место. Джеймс был уверен, что Эмма не воспримет признаний в любви от него или кого-либо другого, пока не почувствует уверенности в себе. Настоящей уверенности, а не притворной, которую она изображала перед своей семьей и всеми теми, кто имел основания произнести четыре самых неприятных на свете слова: «Мы же тебе говорили».
Нет, он подождет… на этот раз. Правда, год назад он тоже ждал, и вот куда это его привело. Любовь всей его жизни вышла замуж за другого.
Но хорошо то, что хорошо кончается. Разве сейчас, год спустя, Эмма не вышла за него?
Ничего, он подождет. И его терпение будет вознаграждено. Наступит день, и, возможно, очень скоро, когда Эмма преодолеет свои обиды, когда она посмотрит на него и поймет, что он изменился.
И из этого понимания, возможно, расцветет чувство, более сильное, чем дружба, которая уже возникла между ними. Дружба и взаимное влечение. Ибо, сколько бы она ни отрицала, Джеймс знал, что Эмма желает его. Ее губы твердили одно, а тело говорило другое. Сколько же ей понадобится времени, чтобы прислушаться к самой себе?
А пока ему вполне достаточно того, что она спит в двадцати футах от него, а не в другом конце страны.
Впрочем, последнее обстоятельство с каждой минутой все сильнее давило на совесть Джеймса. Что за нелепая причуда спать в этих креслах! Будь он проклят, если согласится терпеть такие муки, но единственное, что ему остается — это перебраться в другую комнату, предоставив кровать в полное распоряжение Эммы. А это никуда не годится. Можно себе представить, что скажет по этому поводу его мать и какие разговоры пойдут между слугами.
Около полуночи Джеймс наконец сдался. Отбросив одеяло, он поднялся с кровати и тихо подошел к сдвинутым креслам у камина.
Эмма спала, хотя, как ей удавалось спать в подобных условиях, Джеймс не представлял. Не иначе как от полного изнеможения. Шея ее была согнута под столь необычным углом, что он подумал: если оставить ее в таком положении, утром ей придется несладко.
Вздохнув, Джеймс нагнулся, подхватил Эмму вместе с одеялами и поднял с ее неудобного ложа.
Она тотчас проснулась.
— Сейчас же положи меня! — скомандовала она хрипловатым спросонья голосом.
— Положу, — отозвался Джеймс. — В постель, где тебе и полагается находиться.
Ее реакция не заставила себя ждать.
— Джеймс! — взвизгнула Эмма, но он шикнул на нее.
— Тише, — сказал он. — Ты же не хочешь, чтобы моя мать и бог знает сколько народу примчались сюда? Они мигом сообразят, что к чему и, вне всякого сомнения, сочтут своим долгом известить судью Риордана об истинном положении вещей, и ты никогда не увидишь десяти тысяч фунтов и ту распрекрасную школу, которую собираешься построить на эти деньги.
