ничего тебе не говорил, сестрица?
– Да нет вроде. – Анастасия пожала плечами. – Я и не помыслила никакого лиха. Ну, думаю, пьют и пьют. Потом, правда, сказала ему: как на Буге Ярослава разбили, про то ты вспоминал, а как бежали из Киева, про то забыл! Видела б ты, как Айтонь злился и ругался. «Языкастая ты девчонка!» – так сказал. Ну, я в долгу не осталась. Тебе, говорю, пеньку старому, николи Русь не покорить. А Болеслав твой и вовсе головы не имеет, раз такое непутёвое дело затеял. Не токмо Русь, но и Моравию со Словакией потеряет он топерича. А уж сколько ратников вы в Киеве положили, не счесть. Тож, сыскал соузничка! Ну, поскрипел Айтонь зубами, а потом и говорит: Володарь, мол, сестру твою Предславу из плена спас. А я ему: не знаю, Айтонь, что Володаря к тому побудило, а только без своей выгоды ничего сей переметчик не деет. И вспомнила, как мамку мою в Вышгороде лях засёк. Ну, промолчал Айтонь, махнул рукой. Боле о Володаре и речи не было. Пропился он, проспался да убрался из Арада. На Днестр, говорит, еду, чрез Горбы[213]. С той поры о нём ни слуху ни духу.
– И сильно пили они?
– Три дня пировали. Айтонь, правда, пьёт мало, слава Богу. Николи не напивается. А вот бароны многие перепились.
– Как бы мне с ним потолковать. Устрой мне, сестричка, заутре встречу, прошу тебя! – взмолилась Предслава. – Чует сердце-вещун: лихое, недоброе дело Володарь измыслил.
Анастасия вскоре ушла, а Предслава, глядя на безмятежно спящего сына, которого уложили на кошмы заботливые холопки, долго плакала, молилась перед образами на походном ставнике и до утра не сомкнула очей. Душу её снедала тревога.
Глава 48
Князь Айтонь, владетель обширных земель в долине Мароша, слыл ярым приверженцем старины. Он чтил духа предков – сказочную птицу Турул, носил на шее вместо креста бронзовый амулет, верил в Истена – всемогущего бога грома и молнии, которому в старину мадьяры приносили жертвы и в честь которого воздвигали деревянные статуи. И ещё поклонялся Айтонь доблести и славе предков, которую мечтал возродить. Были времена, когда вихрем по Европе носилась лихая мадьярская конница, когда превыше всего ценился добрый удар саблей или меткий выстрел из лука, а лучшим другом любого угра был хороший конь. Болгария, Моравия, Греция, Германия – все эти земли трепетали от ужаса, когда смерчем мчалась по ним стремительная, как ветер, кочевая орда. Были сечи, жаркие и яростные, были спалённые города и сёла, было богатство, взятое с бою и потому особенно ценимое. Айтонь гордился, что происходил из княжеского рода Арпадов, его предок Альмуш когда-то объединил разрозненные племена мадьяр и привёл их в гористую Трансильванию и в благословенные долины Паннонии[214]. Они, мадьяры, в те времена полагались только сами на себя и, окружённые враждебными народами и племенами, бились и одерживали победы. Сто лет держались в степях и долинах старые обычаи, люди поклонялись Истену и Матери Счастья и верили старой легенде об Орлином Древе, на ветвях которого живёт Сел-аня – мать ветра. Дорогу к Орлиному Древу способен отыскать лишь шаман – талтош.
Но пришли, увы, новые времена. Окончилась бешеная скачка, многие мадьяры предпочли растить пшеницу и просо, нежели умирать в боях на чужбине. Схлынула, как речная волна, отошла в прошлое пора кочевых набегов, обустраивали мадьяры отвоёванную землю на равнинах Дуная и Тисы, а власть княжеская заботилась не о том, куда бы пойти в набег, а об охране собственных границ.
Своего племянника Вайка, равно как и его покойного отца Гезу, Айтонь, с одной стороны, и понимал – хотели они упрочить свою власть в стране, вот и опирались на помощь и поддержку наёмников-иноземцев. Но зачем при этом наводнили они страну латинскими патерами, гнусное бормотание которых казалось Айтоню попросту богомерзким кощунством? Вайк и сам стал христианином, отвергнув обычаи предков. Он воздел на чело золотую корону и даже имя своё предал забвению, превратившись в Иштвана. Попраны были обычаи старины, некогда страшный для всех соседей каганат стал обычным королевством, навроде Богемии, Арагона или Лотарингии. Менялась на глазах жизнь угров, вот уже и сын Айтоня не просто принял крещение, но пожелал постричься в монахи. Для таких, как Варфоломей, блеск сабель, победное «Батран! Элере!»[215] и горький аромат полыни – пустой звук. Лишь в молитвах обретают они смысл своей жизни. Этого Айтонь не принимал и не понимал.
Когда же выступил он против этих ненавистных и непонятных новых порядков, то был наголову разбит ишпаном Чанадом и вынужден был, скрепя сердце, поклониться Вайку и позволить епископу Бруно облить себя водой, пройдя тем самым обряд крещения. Даже имя получил новое – Эндре в честь какого-то там апостола, которого язычники-римляне распяли на косом кресте без малого тысячу лет назад.
Хорошо, хоть земли у него не отнял Вайк, только на трансильванскую соль наложил свою тяжёлую руку. И с тем вынужден был Айтонь смириться. Как старый волк с пожелтевшей свалявшейся шерстью, косил он недобрым взором на молодых своих сородичей, не понимая и не желая понять их увлечений и занятий.
А тут ещё этот Варфоломей со своими книгами. Ну, прочитал их Айтонь, и что с того? Ну, умеет он тоже говорить по-латыни, княжеского отпрыска обучили в молодости этому языку хитрых словес монахи, может прочесть наизусть цитату из Библии. Но он был и останется угром, выросшим среди степных просторов, с детства впитавшим в себя радость бешеной конной скачки! Его сын перестал быть угром, он превратился в жалкого монашка в сутане и с тонзурой на голове. Нет, никогда Айтоню не понять нового поколения!
…В тот вечер они допоздна сидели вдвоём с Варфоломеем в походном шатре. Сын вкушал только хлеб и воду, Айтонь смотрел с сожалением на его бледное, изнурённое постами лицо, вздыхал обречённо, качал головой, говорил:
– Тебя, сынок, бабы испортили. Мать твоя покойная тоже была такой же – набожной и слезливой. Вот и вскормила тебя в своей вере, и напитала, как молоком, своими мыслями. Всё здесь просто. Нас, мадьяр, было мало, мы хватали во время дальних походов смазливых немок, болгарок, гречанок, они рожали детей, которых и воспитывали в ненависти к нам, насильникам, грабителям и погубителям. Поэтому дети стали презирать и смеяться над обычаями и верой своих отцов. Женское влияние нельзя было недооценивать. У покойного князя Гезы первая жена была гречанка, и он стал склоняться к вере ромеев. Вторая жена его
