была немка, и под её мерзкий шепоток Геза едва сам немцем не стал. Не успел, умер, завещав престол своему сыну Вайку. Уже одно это нарушило обычаи предков, по которым на щите поднимали старшего в роду. Вайк же лишь довершил начатое дело. Сам принял из Рима корону и крест, а затем заставил всех мадьяр принять веру Христа. Может, он в чём-то и прав, но мне этого не понять. Окружил себя одними тараторящими итальянцами и рычащими немцами, которые заполонили весь двор. Мне, потомку Арпада, уже не находится места среди его ближних советников! Мне, который воевал за него под Нитрой и ходил в поход на Киев! Посмотри, сын. Видишь, вот у меня шрам возле виска. Это вражеская стрела едва не оборвала мою жизнь в долине Грона. А моё плечо до сих пор ноет холодными ночами, и тогда я вспоминаю битву с немцами. С Гезой мы скакали тогда рядом и вместе крошили баварскую сволочь! А теперь Вайк набрал себе в войско рыжих швабов, начал раздавать им плодородные земли в Трансильвании, присвоил многим из них титулы баронов.
– Отец, я вижу, тебе не даёт покоя прошлое. Как ты не можешь понять, что минуло время кровавых битв и набегов! – Варфоломей поднял вверх длани. – Посмотри же вокруг! Увидишь солнце над нашей благословенной страной, увидишь храмы, посвящённые Истинному Творцу, увидишь, как счастливы те люди, удел которых – мирный труд! Довольно я наслушался ваших языческих бредней! Моя мать была права, воспитывая меня в вере Христа! Посмотри, взгляни по сторонам, отче! Всюду: и у болгар, и у сербов, и в Богемии, и в Польше – верх взяли христиане! Почему? Да потому, что твои старые боги – они жестоки, развратны, они имеют те же пороки, что и смертные люди! Тогда как Бог христиан – превыше земного, превыше всего сущего, Он всеблаг и всемилостив! И мечта каждого доброго человека – приблизиться к Богу, уйти от греха, от ненависти и обрести любовь к Нему через любовь к своим ближним.
Варфоломей говорил вдохновенно, с пылом, отец слушал его со вниманием, макая вислые усы в чашу с олом.
Как только сын замолчал, он сказал:
– Ты во многом прав. Но знай: то, что хорошо для одного народа, может быть плохо для другого. И мне неведомо, добром или злом станет для мадьяр крещение. Ты пойми: мы – не немцы и не славяне. У нас иной уклад жизни, иные обычаи. И выходит, мы должны отказаться от всего того, что сложилось веками?
– Нет, отец, откажемся мы только от худых дел.
– И какие же дела мы должны считать худыми? Те, когда мы несли знамя наших побед через весь мир?! Когда отбивались, изнемогая, от врагов, бросающихся на нас, как волки, со всех сторон?! Когда усилиями всего народа сохранили себя?!
– Во всех прежних деяниях нашего народа переплетены добро и зло. Не так просто обрести здесь зерно истины. А Христос дал нам путь, которым следует идти. И только Бог должен быть нам примером, только деяния святых должны стать мерилом совести!
– Далеко зашёл наш с тобой спор, сын, – промолвил Айтонь. – Я никогда не привыкну к вашему Христу, хоть и принял крещение. Вайк понудил меня к тому.
– Я вижу, отец, ты живёшь неплохо, у тебя крепкий замок, молодая красивая жена, а твои пашни обильны тучными хлебами. Неужели ты всё ещё мечтаешь о буйных набегах, о войнах, о кровопролитии?
– Нет, сын. Ничего этого мне уже не надо. Но я вижу, что мир вокруг меня меняется, и я не могу уразуметь: зачем? Мои слова – не брюзжанье старого воина. Я просто хочу понять вас, молодых.
– И что, ты понял, наконец?
– Не совсем. Я боюсь, как бы мы, мадьяры, под сенью Христа, Владыки, бесспорно, достойного, не потеряли сами себя.
Сын задумался. Ничего не ответил он, не сумел рассеять отцовы сомнения. Вскоре он ушёл к себе на молитву, а Айтонь, допив ол, завалился спать. Но не шёл сон к князю. Забросив за голову руки, смотрел он в темноту, слушал, как ночной ветер колышет войлок шатра. Верный слуга притащил пестель кизяка, разжёг огонь. Синеватое пламя осветило лицо Айтоня с неподвижным задумчивым взором.
Сын прав во многом. Во многом, но не во всём. А вообще он, Айтонь, тоже устал от прежней кочевой жизни. Завтра же он вернётся в свой каменный замок и сменит войлочное ложе и кизячный костёр на удобную постель и камин. Пусть под куполом замка гнездятся летучие мыши – этой дряни он не боится. Пусть камень стен холоден, пусть окна зарешечены – там теперь его дом, там его власть, его главное владение.
Поздно ночью пришла Анастасия, устроилась под боком, положила голову ему на грудь. Спросила шёпотом:
– Ты не спишь?
– Нет.
– Моя сестра желает переговорить с тобой с глазу на глаз. Она сильно взволнована. Спрашивала про Володаря. Боится, что этот крамольник вместе с печенегами свергнет с престола Богемии её мужа.
Айтонь встрепенулся, приподнялся на ложе.
– Вот как? – процедил он сквозь зубы. – Ладно, я приму завтра княгиню Софию в замке. Надеюсь, она не испугается летучих мышей.
Айтонь через силу рассмеялся, подумав о том, что земные дела и хлопоты всегда отвлекают его от высоких дум и не дают разобраться в тех важных вещах, о которых он так долго беседовал с сыном.
Глава 49
Княжеский замок располагался на скалах над долиной Мароша и, словно горный орёл, распростёрший крылья, нависал над соседними полями и крытыми соломой домиками крестьян. Высоко в ярко-синее южное небо вдавались зубчатые верха башен. Дорога в замок вела по навесному деревянному мосту, переброшенному через вонючий, заполненный мутной грязной водой ров. Во рву громко квакали лягушки, в некоторых местах покрывал его ярко-зелёный ковёр болотной ряски. В случае осады мост сжигали, обитые листами железа полукруглые сверху створки ворот наглухо закрывали, а перед ними спускали на толстых цепях массивную тяжёлую решётку. Сейчас, в мирное время, ворота были распахнуты, ленивый страж с копьём в руке подрёмывал возле входа, удобно прислонившись к створке, а на зелёном холме под стеной с кудахтаньем копошились белые куры, гуси и утки.
Внутри замка была та же тишина, та же беспечность. Вот по правую руку показались приземистые жилища дворни, вот потянулись ремесленные дворы. Чёрный от копоти кузнец с мускулистыми руками, облачённый в кожаный фартук, подковывал лошадь. Два его помощника крепко держали недовольно ржущего скакуна. Со стен слышалась
