Да лица, полные воинственной отваги.
Толпою тесною художник поместил
Сюда начальников народных наших сил,
Покрытых славою чудесного похода
И вечной памятью двенадцатого года
Нередко медленно меж ими я брожу
И на знакомые их образы гляжу,
И, мнится, слышу их воинственные клики.
— Да, хорошо писал покойный господин Пушкин, — отозвался Николай… Они помолчали немножко, шагая по бульвару мимо Адмиралтейства. У дома Лобанова — Ростовского — того самого, со львами — они свернули на Вознесенский проспект, и вышли к площади, на котором стоял памятник императору Николаю I, работы барона Петра Клодта.
— А вот и памятник вам, Николай Павлович, шепнул Шумилин царю, который удивленными глазами смотрел на себя самого, бронзового… — Как видите, у нас помнят не только бунтовщиков. Можете подойти к нему и полюбоваться.
Царь машинально кивнул, и по его щеке снова скатилась слеза.
— Да, сегодня слишком получился слезливый день для самодержца, — подумал Александр, — но иногда слезы смывают с души все плохое и это идет только на пользу…
Наша служба и опасна и трудна…
Человек от Бенкендорфа пришел, как и обещал граф, на следующее утро. Едва Одоевский и его гости успели позавтракать, как в гостиную вошел лакей, и, нагнувшись к уху князя, что‑то шепнул ему на ухо. Одоевский кивнул, и велел слуге пригласить посланца Александра Христофоровича.
Вскоре в комнату вошел мужчина в сером цивильном костюме, лет тридцати — тридцати пяти от роду, высокий, статный, с приятным, располагающим к себе лицом. Он поклонился присутствующим, и, остановив свой взгляд на Викторе, подошел к нему.
— Их сиятельство просил передать вам это, — сказал гость, доставая из кармана шариковую ручку, с зенитовской эмблемой.
— Если не ошибаюсь, вы ротмистр Соколов? — спросил Сергеев, поднимаясь с кресла навстречу господину из III — го отделения, — Дмитрий Григорьевич?
Ротмистр утвердительно кивнул, и тогда Виктор представился сам и представил свою спутницу. Соколов вел себя спокойно, и было трудно понять — рассказал ли ему граф, откуда, и из каких времен прибыл человек, назвавшийся отставным майором Сергеевым. Скорее всего, нет, но ротмистр своим умом быстро сообразил, что этот пожилой плотный мужчина с седыми усами и шрамом на лбу совсем не похож на тех, с кем ему приходилось сталкиваться ранее.
— Дмитрий Григорьевич, надеюсь, вы не обидитесь, если я буду обращаться к вам по имени и отчеству? — спросил Соколова Виктор, и добавил, — в свою очередь, я не буду возражать, если и вы так же будете обращаться ко мне.
Ротмистр кивком дал понять, что не против, и тогда Сергеев продолжил, — видите ли, Дмитрий Григорьевич, нам — мне и моим друзьям, которые сейчас временно отсутствуют, — хочется, чтобы у нас во время пребывания в Петербурге не было никаких недоразумений с вашими коллегами.
— Граф дал мне надлежащие инструкции, — ответил ротмистр, — только Виктор Иванович, поймите и нас правильно — мы можем гарантировать вам обещание насчет служащих Третьего отделения и жандармов, но не можем вам ничего обещать насчет чинов городской полиции и их руководства из министерства внутренних дел. Тем более, что у Александра Христофоровича уже были некоторые разногласия с графом Строгановым — министром внутренних дел, и Сергеем Александровичем Кокошкиным — столичным обер — полицмейстером.
Сергеев усмехнулся про себя. Столько лет прошло, а соперничество среди силовиков как было, так и осталось. "Всемогущие", как их считали в народе, жандармы, все время ожидали подножки со стороны господ — полицейских, и часто получали ее. И происходило сие не от дурного воспитания и желания подгадить конкуренту. Расчет был что ни наесть шкурный — каждое раскрытое "злоумышление на порядок управления" давал повод полицейским получить новые чины и награды, а так же выбить дополнительные ассигнования на "известные цели" — так в документах того времени изящно именовали деньги, выделенные на поощрение тех, кого скромно называли агентами, а попросту — доносчиков.
— Скажите, Дмитрий Григорьевич, — неожиданно Виктор спросил ротмистра, — а приходилось ли вам лично встречаться с теми, кто возмущает лиц разного сословия против монарха и правительства? Если да, то кто они?
Ротмистр на минуту задумался, а потом ответил, — Видите ли, Виктор Иванович, ярых противников существующего строя мне видеть довелось. Но, не они представляют опасность. Их слишком мало, чтобы возмутить народ, и большей частью они не совсем здравы умственно.
Куда опасней другие. Это молодежь, дворянчики от семнадцати до двадцати пяти лет, которые и составляют гангренозную часть общества. Среди этих сумасбродов мы видим зародыши якобинства, революционный и реформаторский дух, выливающийся в разные фразы. Тенденции, незаметно внедряемые в них старшинами, иногда даже их собственными отцами, превращают этих молодых людей в настоящих карбонариев. Все это несчастие происходит от дурного воспитания. Экзальтированная молодежь, не имеющая никакого представления ни о положении России, ни об ее общем ее состоянии, мечтает о возможности русской конституции, уничтожения рангов, достигнуть коих у них не хватает терпения, и о свободе, которой они совершенно не понимают, но которую полагают в отсутствии подчинения. В этом развращенном слое общества мы снова находим идеи Рылеева, и только страх быть обнаруженными удерживает их от образования тайных обществ.
— Гм, а этот ротмистр умен, весьма умен, — подумал Сергеев, — только он не знает того, что страх скоро пройдет, и эти, как он сказал, "дворянчики" начнут из Лондона звать народ к топору, а те, кто в России, начнут организовывать тайные общества. И одним из организаторов убийства сына Николая I станет дочь губернатора Санкт — Петербурга.
— Дмитрий Григорьевич, — сказал Виктор, — мы с вами еще не раз поговорим на эту тему. А пока я хотел бы услышать то, что Александр Христофорович сказал вам относительно меня и моих друзей.
— Их сиятельство, — отчеканил ротмистр, — велел мне сопровождать вас повсюду, наблюдать за тем, чтобы никто ни в чем не чинил вам ни в чем препятствий и не пытался ограничить вашу свободу. В чем графом был выдан мне соответствующий документ. Вы желаете с ним ознакомиться?
— Не стоит, Дмитрий Григорьевич, — сказал Виктор. — Я вам верю. Александр Христофорович сдержал свое слово. Сегодня я хотел бы прогуляться по городу. Поскольку, вы должны меня при этом сопровождать, то я попрошу вас обождать меня немного. Я переоденусь, и минут через пять — десять буду готов к прогулке.
Вскоре, Сергеев и ротмистр уже шагали по Невскому. Виктор решил выполнить поручение Шумилина, и прогуляться до Таврического сада, чтобы посмотреть — что сейчас находится на том месте, где в XXI веке находится его квартира. Ну, и просто прогуляться.
На углу Невского и Литейного Соколов неожиданно дернул Сергеева за рукав. — Виктор Иванович, — шепнул он на ухо отставному майору, — видите человека, который идет за нами, ну тот, в сером цилиндре и с тросточкой. Вон, он сейчас отвернулся, и делает вид, что смотрит на проезжающую карету. Так вот, это человек из полиции. Я видел его как‑то раз на Большой Морской улице, в доме обер — полицмейстера Кокошкина. И как раз в мундире чиновника этого ведомства. У меня, Виктор Иванович, хорошая память на лица.
— Сие означает, Дмитрий Григорьевич, что нам на хвост сели полицейские? — спросил Сергеев у своего спутника.
— Сели на хвост? — усмехнулся ротмистр, — Странное выражение, но, пожалуй, точное. Да, вполне вероятно, что господа полицейские заинтересовались вами, и получили от кого‑то из высокого начальства задание проследить за вами.
— Виктор Иванович, — сказал немного погодя Соколов, — я не знаю всех подробностей вашего пребывания в Санкт — Петербурге, но по поводу вас к нас в Третье отделение пришло уже несколько доносов. Вообще‑то их нам присылают каждую неделю столько, что и прочитать все не успевают. В основном там пишут такие глупые вещи, что ходу им не дают. Вы знаете, Виктор Иванович, во дворе нашего дома на Фонтанке каждую субботу служащие устраивают "всесожжение" — разводят костер и охапками бросают туда доносы.
Так вот, про вас и ваших спутников, Виктор Иванович, в доносах, написанных дворником дома, в котором живет князь Одоевский и приказчиком магазина, в который вы как‑то раз заходили, чтобы купить слесарные инструменты. Они пишут, что вы люди странного поведения, говорите странные вещи и у вас какие‑то странные вещи, ранее нигде и никогда не виданные.
