тогда спокойно, чуть не как свою собственную. Для меня в любом деле – одно из приятнейших свойств человеческого характера, когда нужное и полезное признается вне авторства, вне самолюбия, когда главным для человека является конечный результат, содержание предмета, а не процедура его созидания.
Прошло много лет. И вот в письмах я увидел того же милого мне Петра. Он засыпал меня отличными по содержанию, но опять небрежно составленными письмами. И я, прежде чем отправить «в память», вынужден был заниматься их обработкой, а затем призывать Петра к дополнительному старанию, иногда, может, грубовато с моей стороны… но абсолютно им правильно понятому, без каких-либо обид. Он воспринял критику даже чисто практически и стал писать со значительно меньшим количеством упущений.
По содержанию же им написанного у меня одно восхищение. Краткое и очень емкое описание заокеанской жизни, так сказать, инженерный объективно-критический взгляд на Америку.
22.02
Несколько слов о Беспаловой Ие Арсентьевне.
Она поступила на работу в наш конструкторский отдел за два года до меня после окончания Сибирского индустриального института. Однако с отдельскими народами, в том числе и с Беспаловой, к моменту моего официального оформления на заводе я уже был хорошо знаком, поскольку чуть не год тут отирался во время преддипломной практики и самого дипломирования.
По этой, кстати, последней причине, а может и в силу неких других обстоятельств, меня с первого дня прихода в группу Ивана Ивановича Кривоножкина посадили сразу на разработку узлов и машин, а для деталировки придали Беспалову и двух молодых парней чертежников: Бориса Данилова и Виктора Баландина. Работал я поначалу своей трудовой деятельности и со многими другими товарищами из нашей группы, но больше всего с названной троицей, которая к моему приходу уже полностью восприняла школу Кривоножкина с его высочайшей скрупулезностью и особой тщательностью в подготовке чертежей. Воспринял и оценил преимущества этой школы и я, так как она позволяла, на мой взгляд, двигаться к конечной цели наиболее рациональным путем. Не возвращаться к сделанному, не тратить время на исправление уже сделанного, не скоблить до дыр кальки, не бегать по цехам и вносить изменения в многочисленные экземпляры сине-копий и, тем более, исправлять (не из-за незнания, а по причине лишь одной своей неряшливости) что-то на монтаже и пуске оборудования.
Ия Арсентьевна была женщиной исполнительной, большой аккуратисткой, обладала чувством самокритичности, но, одновременно, и несколько излишним, впрочем свойственным многим другим особам, обидчивым самолюбием. Ее органический для конструктора недостаток – слабая способность к пространственному воображению – доставлял ей массу огорчений и переживаний на протяжении многих лет… Долго переживал за нее и я.
Но вот в 1957 году, когда меня назначили инженером проекта, я предложил ей стать помощницей по инженерному делопроизводству и подготовке всевозможных планировочных чертежей и генпланов. Тут она развернулась. Разработка последних, где практически по одной чертежной проекции (без так досаждающего ей пространственного воображения) надо было рисовать в соответствующем масштабе одни «квадратики» с точной привязкой их к осям здания цеха и составлять затем, блюдя бухгалтерскую точность, сводные спецификации оборудования, пришлись ей особо по вкусу, полностью соответствовали ее способностям и явно импонировали ее амбициозному характеру. Она нашла себя в этой работе, забыла о «самолюбии» и стала востребованной не только в собственных глазах, но и по делу.
Так Ия Арсентьевна проработала со мной 25 лет. Добрый десяток объектов, сотни планировок оборудования, та же сотня томов переписки, шкафы документации, расписанной и разложенной по полкам, пояснительные записки к техпроектам, инструкции по монтажу и эксплуатации оборудования, «амбарные» книги регистрации чертежей и прочей документации – таков ее вклад в наше общее с ней дело.
Она вышла на пенсию в 1982 году, но и сейчас, несмотря на преклонный возраст, выглядит, я бы сказал, отлично. Одной из первых я подарил ей две свои книжки. Периодически ей позваниваю и с огромным удовольствием и удовлетворенностью вспоминаю о годах, особенно последних, совместной с ней работы.
26.02
Марина Шляпина мне с месяц назад дала несколько книг одного из родственников Бориса Пойзнера. Он живет в Томске вместе со своим тестем и, судя по книжкам, является большим эрудитом, но занимается ерундой. Я не вытерпел и написал краткий отзыв на книгу под названием «Лазерная модель творчества», сочиненную им в соавторстве с неким Сосниным. Отвез Шляпиным и попросил Марину, при очередной оказии, переслать отзыв Борису.
Книга напомнила мне мою войну в 70–80-е годы с разного рода системщиками, которые в неудержимом желании «вытащить» страну из кризиса занялись придумыванием разных систем созидания, управления, контроля и т. п. процессов, о чем у меня много написано в «Заметках конструктора».
Точно на таких же исходных основаниях, что у «моих системщиков», построена и рассматриваемая книга. Творческий процесс, «один из самых малопонятных процессов в человеческой психике» (по мнению самих авторов), они пытаются уподобить лазерному излучению лишь только потому, что последний тоже «уникальный продукт», но, заметим, с одной их добавкой… «в чистом виде в природе не присутствующий». Творческий процесс – «в чистом виде» природный, а лазерный – плод человека-творца, причем придуманный вне пропагандируемого авторами лазерного «моделирования». Точно так же, как и все остальное, открытое и изобретенное человечеством не только до названного уподобления творческого процесса лазерному, но и до открытия собственно самого лазерного излучения. Не потому ли приведенные в рассматриваемой книге многочисленные примеры, цитаты, касающиеся творческого акта, находятся в прямом противоречии с авторской лазерной аналогией? А почему, спрашивается?
Да потому, что творческий процесс есть продукт мышления, а последнее, в свою очередь, есть функция природных способностей человека и приобретенных им по жизни знаний и опыта в конкретной области их применения.
То же можно сказать и о второй книге этих авторов «Рабочая книга по социальному конструированию». В частности, об относительно хорошо мне лично известной работе в области изобретательства и анализа каких-либо решений. Рекламируемый в ней ТРИЗ годится, на мой взгляд практика, занимавшегося всю жизнь реальным делом, лишь для ему обратного – изобретения ради изобретательства. Для изобретения никому не нужных вещей, либо – не соответствующих действующим физическим законам. То же касается и пресловутого ФСА (функционально-стоимостного анализа), ибо дело отнюдь не в специальной, придуманной на то некой глобальной «системе», а в способности человека к системному мышлению на основе упомянутых выше знаний и опыта.
Думаю, что подобные упражнения вокруг разных «систем и моделей» есть своеобразная инерционная дань тому периоду советской действительности, когда она позволила научной интеллигенции, вместо живого дела, во все возрастающем числе заниматься безответственным околонаучным и безрезультативным трудом. Похоже, Борис Пойзнер поддался влиянию
