подошли четыре парня, в пальто, картузах, при оружии, зажали у стены, сказали, если пикнешь — убьем. Взяли десять рублей ассигнациями и из ушей сережки вынули, тетин подарок! — девушка вновь залилась слезами, потом, с трудом справившись с эмоциями выдавила: — Один в свитере был и в клетчатом пиджаке, клетка рыжая, крупная такая, вот он серьги мои в карман сунул…
— Какие сережки были и куда они пошли?
— С камушком зелененьким, золотые. — девица вновь собралась плакать, некрасиво скривив рот, но все-таки произнесла: — Пошли они по Широкой, в сторону Газового завода Помогите, дяденьки!
— Господа, все слышали? — прапорщик оглянулся на собравшихся вокруг него милиционеров: — Все свободные — за мной, бегом, бежать вдоль стен домов, двумя группами. Вперед. А вы барышня оставайтесь здесь, ждите меня.
Десяток милиционеров догнал похожих по описанию парней на перекрестке Гисляровской и Широкой. Не ожидавшие нападения молодые люди, от неожиданности промешкали, после чего были окружены, обезоружены и обысканы. У высокого, видного парня, в красивом спортивном пиджаке из твида британской выделки, в процессе обыска, кармане, среди жаренных семечек, обнаружились небольшие сережки с зелеными камешками. После недолгой перепалки, парней, назвавшимися дружинниками с бумагопрядильной мануфактуры Воронина, препроводили в помещение милиции, где рассадили по камерам, в ожидании потерпевшей, которая, как сказал дежурный, отпросилась ненадолго.
У доходного дома Эрлиха.
Из парадной доходного дома вышла стройная женщина в сером, приталенном пальто, широкополой шляпе, украшенной лентами и цветами, и узкой длинной юбке. Она недоуменно огляделась, после чего пожала плечами и торопливо двинулась по Левашовскому проспекту, где ее и догнала закрытая коляска.
— Товарищ Инесса? Вы же в профсоюз прачек направляетесь? Меня за вами послали. — девичий голос, раздавшийся из коляски, подозрения не вызвал — товарищ Арманд действительно направлялась в профсоюзный комитет прачек, готовить решительную петицию в адрес хозяев прачечных. Об этом кстати вчера писала «Правда». Только девушка была странная — зеленые глаза, произношение чистое, без акцента, а лицо замотано платком, как у какой-то горянки. А вот мужчина, севший в коляску вслед за Инессой Федоровной, ей совсем не понравился. Его рыжая борода и очечки-пенсне совершенно не подходили его лицу. Товарищ Арманд хотела встать и выйти из экипажа, но коляска дернулась, набирая ход и французская аристократка шлепнулась обратно на подушки сидения.
— Остановите, извозчик….
— Не надо так кричать…- в живот революционерки сильно вминая ткань пальто, ткнулся ствол револьвера, который держал бородатый разбойник: — Детей разбудите…
— Каких детей? — ошеломленно спросила Арманд.
— Ну каких-нибудь. И вообще, куда вы рветесь? Забудьте ненадолго о революции, займитесь личной жизнью, вам все равно недолго осталось…
— Вы меня убьете? — спросила Инесса, уже зная ответ.
— Нет. Вам итак жить осталось очень мало, вы даже не представляете насколько.
— Все-таки вы меня убьете… — прошептала женщина, потом, собрав свое мужество, глубоко вздохнула, чтобы крикнуть, но тут же задохнулась от скрутившего все ее теле спазма — рыжебородый шустро ударил ее в солнечное сплетение острым локтем.
— Вот, дорогая, пример странного поведения людей. Я ей говорю — не убью, сама помрешь, а она пытается сделать все, чтобы я ее убил.
— Зачем ты ее ударил?
— Ты хотела, чтобы она закричала? Ну тогда бы мне точно пришлось бы ее убить.
— Но ты же не такой, каким пытаешься себя оказать, и она женщина…
— Милая, она конечно женщина, и сейчас занимается благородным делом — бьется за равные права для женщин. Вот только через полгода она и ее дружки придут к власти и начнут совсем другие песни. По их понятиям, если ты или твои предки были богаче нищего пролетария, ты никаких прав не имеешь, тебя можно лишить всего, вплоть до жизни. Да, Инесса Федоровна?
Революционерка ничего не ответила, только косилась на ствол револьвера, уткнувшийся ей в живот.
— Кстати, наша гостья умрет через три года от голода и холода, потому как после того как они захватят власть, в стране исчезнут продукты, так что, если она сегодня умрет, в принципе, ничего не изменится, с точки зрения исторического процесса. Вы же, революционеры, рамками исторических процессов живете?
Так, за разговорами, но в основном, в тягостном молчании, коляска довезла нас до небольшого домика в конце Лифляндской улицы.
Убедившись, что в пределах видимости никого нет, я помог дамам спустится с пролетки, которая сразу же уехала, и проводил их в дом, сырой, нетопленный и нежилой.
До вечера было еще много различных скандалов и разного рода обвинений в мой адрес — от нежелания выйти из комнаты, когда Инесса Федоровна переодевалась в комплект теплой одежды, приличествующей скорее городской мещанке, отказа поесть, а также удовлетворить свои естественные надобности в, стоящее в небольшой кладовой, ржавое ведро. Когда я не несколько минут вышел из комнаты, в которой мы все сидели, в ожидании вечера, я, тихо хихикая про себя, слушал, как пламенная революционерка пыталась распропагандировать мою жены, по случаю сегодняшней спецоперации, одетую в скромную одежду небогатой городской обывательницы.
В любом случае, вечер все-таки наступил. Наша невольная гостья, одетая
по-зимнему, в замотанной в платок головой, была вновь посажена в прибывшую коляску, которая неторопливо покатила в сторону Английской набережной, где была пришвартована, пользующаяся мрачной славой у местных жителей, «арестантская» баржа. Пройдя по узким мостикам, под внимательным взглядом часового, я провел нашу гостью к большому грузовому люку.
Подошедший из теплой будки на корме, начальник караула отдал рапорт.
— Как наш гость? Не капризничает? Давайте, люк отодвинем, тут еще одна постоялица образовалась.
Люк откинулся, я показал глазами, что Инессе необходимо спустится внезапно лестнице, а сам засунул голову в трюм.
У топящейся «буржуйке» сидел человек, одетый в тулуп и меховой треух, с небольшой рыжеватой бородкой и усами.
— Владимир Ильич, здравствуйте. Вставайте, будьте джентльменом, подайте даме руку и помогите спустится.
Глава 24
Глава двадцать четвертая. Прогулка по воде.
«Если человеческая жизнь вообще свята и неприкосновенна, то нужно отказаться не только от применения террора, не только от войны, но и от революции… Кто признаёт революционное историческое значение за самим фактом существования советской системы, тот должен санкционировать и красный террор»
Лев Троцкий «Терроризм и коммунизм», 1920 год.
— Добрый день, Владимир Ильич, Инесса Федоровна. — на следующее день я приехал к своим пленникам до обеда: — Как спалось? Есть ли жалобы на условия содержания.
Женщина мне не ответила, ожгла
