Читаем без скачивания Кетополис: Киты и броненосцы - Грэй Грин

— Ну-ну, — пробормотал одноглазый, но кружку с пивом — придвинул.

Пиво и вправду было неплохим, а уж как для Стаббовых причалов — так и волшебным. Отпив пару глотков, Конрад положил ладонь на стойку, убрал: осталась двухкроновая «угрешка», отчеканенная на рождение наследника Его Величества.

Человек за спиной Конрада хмыкнул и сразу отошел, а мужик в вязаном жилете слегка расслабился.

— Так, — сказал Янис и осторожно, словно паука, ткнул «угрешку» пальцем. — Значит, веселые детки, золотые охламоны… Чего сегодня надо?

Конрад приглушенно кашлянул: горло вдруг перехватил непрошеный спазм. Все как-то… повторялось, вот. А снова попадать в эту трясину ему ой как не хотелось.

Но отступать…

— Клебана Шнорхеля. На два слова буквально.

— Я представляю, — негромко произнес Янис, — что это будут за два слова. А ты точно не из «каракатиц»? А то б мы тебя в сортире притопили — не до смерти, но так, чтобы помнил. Все развлечение. Или, может, от людей Шульца? Очень уж он нас теперь любит, ночами, говорят, не спит… Людей недавно присылал: мол, вам четверть навара, а я вас в городе никому тронуть не дам. Только ж нам на город, сам понимаешь, ложить. Город — он сам к нам приходит, как припрет. Ты же вот… Ладно, — оборвал себя. — Посиди-ка пока что там, под стеночкой: поглядим, чем помочь сумеем.

Под стеночкой уже сидели двое — вида довольно угрюмого и живописного при том: хоть сейчас на страницы. У Конрада даже рука за несуществующим блокнотом потянулась — зарисовать. Один чистил ногти широким коротким «рыбьим другом», которым рыбаки потрошат улов. Второй просто потягивал пиво, но кружку держал в горсти, словно стакан, только венчик выглядывал. Наверное, Конрадову голову смог бы без труда обхватить, словно орех, пальцами.

В общем, Конрад возражать не стал: место ведь ничем не хуже любого другого. Охранники попались неразговорчивые, за что им можно было лишний раз сказать «спасибо».

Янис долил ему, и Конрад сидел теперь, глядя поверх голов, и неторопливо прикладывался к кружке. Примерно так же (только не до, а после) он сидел два года назад — в Горелой Слободе и совершенно стеклянный при том. Прошлого уже не существовало, а будущее расползалось в ладонях ветошью. Не осталось ничего, к чему стоило стремиться, — он видел это, пережил так явственно, что… Доза бобов оказалась слишком большой, он и не знал тогда, сколько для него будет — в меру; мир приобрел нехорошую отчетливость, и жить в этой отчетливости не хотелось совсем. Наверное, он так и подох бы в переулках Горелой Слободы, с ножом в брюхе или с разбитым черепом, когда бы не Бруно — тот самый, что подает нынче закуски в далекой Греции. «Пьешь, — сказал Бруно, обнаружив его в какой-то совсем уж мертвой забегаловке. — Правильно делаешь. Пей, а там и весь Кето пусть летит в тартарары». Потом взял и себе ужасного сизого пойла, которое здесь называлось «торчок», и сел напротив. Сидел молча: долго, глядя куда-то мимо Конрада. «Фокс исчез, — сказал наконец. — Совсем. Никаких следов. Будто и не было. Даже старуха Клара делает вид, что не помнит такого. Но ты — пей, пей». И Конрад — пил. Голова была легкой и прозрачной, все еще полной образов и видений, но они — уже не летели лавой, грозя смять и уничтожить самое «я», но толклись поодаль, где провел границу «торчок». Конрад не мог объяснить, почему и как это происходит, этого вообще нельзя было объяснить — только прочувствовать. И вот он сидел, пил и чувствовал. А Бруно — говорил. Слова Бруно проскальзывали в малый зазор между толковищем образов и огненной полосой охранительного заклинания, выставленного «торчком», и — падали куда-то вне зоны видимости. Конрад вроде бы даже кивал головой, но смысл ускользал. Потом мир вдруг провернулся на своей оси и с отчетливым щелчком встал на место. «Фокс исчез», — громыхнуло, и он окончательно пришел в себя. Пришел в себя, чтобы впасть в депрессию — не спасительную уже, но ту, выход из которой он сумел найти очень нескоро. Если то, что он нашел — вообще было выходом.

И тут его тряхнули за плечо, выводя из задумчивости.

— Пойдем, — рядом стоял верткий живчик с усиками-пиявками; Конрад видел его впервые. — Шнорхель ждет.

Вставал Конрад долго, словно поднимающийся в воздух дирижабль: как видно, пиво у Яниса было хитрое, как раз для таких вот случаев. Насельники «Китовой глотки» колыхались, словно медузы, и никак не получалось глядеть прямо. Конрад зажмурился, потряс головой, с трудом фокусируя зрение.

«Подпоили», — мелькнуло, но как бы со стороны, будто он всего лишь смотрит на приключения в светографе, и потому интерес к картинке возможно испытывать только отстраненный.

Во взгляде Яниса ему привиделось сочувствие.

Переступить порожек комнаты, куда его ввели, он так и не сумел: споткнулся и полетел в подкрашенную синим светом полутьму — головой вперед. Его подхватили: не грубо, но твердо, тычком отправили в угол, под стену. Там была свалена мягкая рухлядь, остро пахнувшая солью и йодом.

В голове пронеслось вдруг, что, если суметь рисовать картинку за картинкой, по фазам движения, а потом еще и перенести рисунки на пленку — романы можно было бы показывать на светографе.

Дурацкая мысль — как здесь и сейчас. Когда лежишь боком на груде траченных молью мехов — довольно странно думать о рисунках и светографе.

Потом тени, мелькавшие на периферии зрения, придвинулись, заплясали вокруг и вдруг обрели плотность: напротив, опершись о колено, сидел, оказывается, долговязый жилистый мужик — со стогом косиц на голове, и в каждую косицу вплетена была монетка. При любом движении монетки негромко звякали. По левой щеке мужика — от скулы к подбородку — расплывалось темно-красное родимое пятно. Несколькими умелыми штрихами татуировщика его превратили в краба, воинственно приподнявшего клешни.

— Ты, значит, Шнорхеля хотел видеть? — голос у мужика был тихим и сиплым, словно пропущенным сквозь крупную терку. Когда он вертел головой, платок на шее чуть сдвигался, и становился виден уродливый белый шрам над кадыком — словно саблей полоснули.

— Я, — голос, надо сказать, играл нынче в паре с ногами и слушался плохо.

— Зачем?

Конрад попытался сесть поудобней, однако от движения в голове снова поплыло. Пришлось некоторое время сидеть зажмурившись.

— Знакомый присоветовал: мол, можно купить полезную вещицу.

— Что за знакомый? — казалось, с каждым вопросом хрипатый разыгрывает некую партитуру, в которой были и анданте настороженности, и престо острых, словно удар ножом, взглядов.

— Гай Лиотта, художник.

— Лиотта, Лиотта… Высокий брюнет, кудри до плеч, печатка с черным гагатом?