Через Нору она отдала распоряжение кучеру отнести чемоданы в ее комнату. В ту, где она жила до замужества. Комнату с узкой кроватью и видом на площадь. В последний раз она созерцала эту площадь в день своей свадьбы.
Боже милосердный, как же отвратительно она себя чувствует!..
* * *
Она оставила его. Ушла, даже не обернувшись на прощание. Просто уехала. С каменным лицом.
Неужели это он сделал ее такой? Когда она приехала в Эмброуз, на ее лице отражались удивление, озабоченность, восторг и даже страх. А в последний раз она выглядела так, будто ничего не чувствует. Или она решила не показывать ему своих чувств?
Что он такого сделал?
Он старался держаться от нее подальше, чтобы не причинить ей боль, но это привело к тому, что он лишился последней надежды.
Он хотел, чтобы она вернулась. Когда увозившая ее карета въехала в окружавший Эмброуз лес и скрылась из виду, он почувствовал себя так, будто у него из груди вырвали сердце. Он знал, какими будут без нее следующие дни, недели и месяцы.
Какой вздор!
Он довольно хорошо справлялся, когда ее не было. Как-нибудь справится и сейчас. Ее вторжение в его жизнь было счастливой случайностью, чудом, чем-то таким, чего он не ожидал и что всегда будет помнить. В Китае он научился отделять воспоминания, которые были ему дороги, и хранить их отдельно, чтобы их не запачкала реальная жизнь. Таким воспоминанием останется месяц, проведенный с ней. Это было особое время, оно никогда не повторится, но он всегда будет им дорожить.
Он отошел от парапета на крыше, откуда смотрел, как удалялась от Эмброуза ее карета, потом спустился по винтовой лестнице на верхний этаж и прошел в свои апартаменты. В данный момент он не нуждался в каком-то словесном утешении. Сейчас он мечтал только об уединении. Или сне. А если сна не будет, он утопит свои невеселые мысли в вине. Во всяком случае, он будет пить до тех пор.
пока его воспоминания не исчезнут из памяти. Воспоминания не о Китае и не об умерших людях, а о Давине — дорогой и единственной, смелой и упрямой.
Его жена. Его любовь.
Он отмахнулся от этих мыслей в порыве самосохранения. Он не может сейчас о ней думать. Он не будет сейчас о ней думать. Он запретит себе думать о ней, а если какая-нибудь мысль и проберется в его мозг, он заставит себя прогнать ее.
Джейкобс все еще был в его комнате, и Маршалл сделал ему знак уйти. Даже присутствие камердинера, обычно ненавязчивое, было для него в данный момент раздражителем.
Однако Джейкобс отказался повиноваться. Он прошел вслед за Маршаллом в кабинет. Когда Маршалл обернулся, чтобы сделать Джейкобсу выговор, он увидел на лице камердинера такое выражение, которое он видел всего один раз — когда он рассказал ему о смерти Дэниела.
— У тебя такой вид, старина, будто ты вот-вот заплачешь, — сказал Маршалл.
— Ваше сиятельство, извините, пожалуйста, но я именно так себя сейчас чувствую.
Джейкобс протянул ему какой-то пакет. Маршалл взял его и уставился на него в недоумении.
— Что это?
— Ее сиятельство просила меня передать это вам, ваше сиятельство. — Его круглое лицо сейчас напоминало удрученную мордочку бурундука.
— Ты из-за этого пакета чуть было не расплакался?
— Нет, ваше сиятельство. Из-за того, что находится внутри. Я хорошо знал вашу мать, а в ее последние дни я узнал ее еще лучше. Я никогда не встречал такого добросердечного человека, как ваша мать.
— Моя мать?
Джейкобс кивнул.
— Это дневники вашей матери. Так сказала ее сиятельство. Она хотела, чтобы вы их прочитали, особенно последний.
Маршалл ничего не ответил и положил пакет на стол. Не глядя на Джейкобса, он сказал:
— Все. Можешь идти.
Маршалл приготовился выслушать упреки или мучительные подробности последних дней жизни своей матери, но камердинер молча вышел из кабинета и тихо прикрыл за собой дверь.
При виде этой закрытой двери у Маршалла неожиданно появилось такое чувство, будто его замуровали в этой комнате. Его взгляд упал на завернутые в оберточную бумагу и перевязанные веревкой дневники. Пакет не был надписан. Она не оставила ему прощальной записки. Впрочем, то, что она оставила ему дневники матери, и было ее посланием.
Маршаллу никогда не приходило в голову, что его мать ведет дневник. Она ни разу ни словом об этом не обмолвилась.
Что за черт! День и так печальный, так почему бы ему не погрузиться в чтение дневников?..
Он разорвал веревку и развернул пакет. Дневников было десять. Они начинались еще со времени до его рождения и кончались годом смерти матери.
Когда он был ребенком, он обожал свою мать, а когда стал подростком, его начало смущать отчуждение родителей. Они никогда об этом между собой не говорили, но Маршалл не сомневался, что они наверняка одернули бы его, если бы он их об этом спросил.
Его отцу было просто разрешено тешить свои амбиции и предаваться своим мечтам, даже если это приводило к тому, что он постоянно уезжал в чужую страну за тысячи миль от дома. А мать была терпелива, ждала его и никогда не жаловалась, просто оставаясь в Шотландии, как идеальная жена.
Он открыл последний дневник. По крайней мере три четверти страниц остались незаполненными. Он начал читать последние записи.
«В последнее время я часто думаю о жизни. Я думаю о ней — такой незначительной и быстротекущей — как о благословении. Почему мы никогда не задумываемся о том, какое это благословение — жизнь, до тех пор, пока ее не отнимают? Разве не было бы лучше, если бы мы знали точный момент нашей смерти? Если бы знали, сколько еще месяцев, недель или дней нам осталось на земле? Может быть, тогда мы не стали бы тратить жизнь понапрасну? А радовались бы каждый день восходу и заходу солнца, бабочкам и всякой букашке, веселому смеху тех, кого мы любим…
Моя компаньонка чувствует себя неловко, когда ей приходится писать такие слова. Я не хочу ее расстраивать, поэтому остановлюсь на минутку. Она приготовила мое лекарство, и я, как благодарный пациент, проглочу его. Я думаю, смерть не должна быть такой болезненной…»
Слова матери полоснули его по сердцу как ножом. Он перевернул несколько страниц и стал читать дальше, с удивлением обнаружив, что речь идет о нем.
«Я беспокоюсь о Маршалле. Мы с отцом преподали ему урок. Я не очень этим горжусь. Он научился быть независимым, и это очень хорошо, но в умеренных дозах. Он научился ни в ком не нуждаться, и это меня беспокоит. Я знаю, что он будет хорошим графом, хотя его слишком мало этому учили. У него хорошо развиты чувства приличия, долга и ответственности, и они помогут ему в жизни».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
