Возможно, он был настолько заворожен ее умом и присущим только ей невыразимым очарованием, что почти не уделял времени мыслям о себе.
Неужели он ее вообразил? Неужели она была лишь в его мечтах? Нет. Несколько благословенных недель она была его женой. Но он не провел с ней и месяца, не так ли? Его время было поделено поровну между Египтом и безумием, а ей достались лишь какие-то крохи его внимания.
Какая женщина станет терпеть такое поведение? Конечно же, не такая умная, любознательная и решительная.
У нее были самые что ни на есть странные привычки. Она начинала быстро моргать, когда чего-то не понимала. В то же время у нее был такой вид, будто она сердится на себя за то, что не понимает. Она сжимала кулаками юбку, а потом ладонью разглаживала ее.
Она уехала из Эмброуза и даже не оглянулась.
Маршалл отпил еще глоток вина и сказал себе, что время сгладит боль от ее отъезда. Скоро он уже не сможет вспомнить ее лицо или удивительный цвет ее глаз. Через несколько недель настанет время, когда все это сначала медленно, а потом полностью сотрется в его памяти. И она останется лишь воспоминанием. И какой же тогда будет его жизнь? Вернется ли он к тому предсказуемому распорядку жизни, каким он был до свадьбы? Или наступит день, когда он просто больше не сможет выносить свое одиночество? Когда не останется ничего, кроме сожаления, раскаяния и горечи гнева?
Возможно, она беременна. А может, и нет, и тогда ему придется приехать к ней. Однако и то и другое еще больше осложнит его жизнь.
Что, если его безумие — это наследственная болезнь, а не результат огромных доз опиума, которые его насильно заставляли принимать? Что, если он обрек своего еще не родившегося ребенка на ту же участь?
Солнечный зайчик заиграл на полированной поверхности письменного стола.
Если он повернется к окну, то увидит идеально голубое небо с пушистыми белыми облаками, а где-то вдали признаки надвигающейся грозы.
А может быть, грозовой дождь прольется до того, как достигнет Эмброуза, и чистое небо и луна станут аккомпанементом его беспокойных снов. Однако может случиться, что он будет настолько поглощен воспоминаниями о Давине или так глубоко погрузится в свое безумие, что вообще не заметит, какая за окном погода.
Если она не беременна, ему придется сделать выбор, не так ли? Больше никогда ее не увидеть — или послать за ней в Эдинбург, переспать с ней и отослать обратно?..
Или он все же решится поехать в Эдинбург, несмотря на свое безумие?..
Он откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза. Вынесет ли он это? Увидеть ее и снова потерять?
— Маршалл…
Он открыл глаза и увидел, что она стоит перед ним с протянутыми руками, вся в крови, с глазами, полными ужаса.
— Нет. Пожалуйста, нет.
Звук его голоса поглотили стены, ковры и даже потолок. Неведомая сила вырвала из его горла звук ее имени, который постепенно перешел в шепот.
— Я не причинял ей боли.
Но рок, или природа, или Бог смеялись, притом так громко, что он прижал к ушам ладони.
«Я не причинял ей боли!» — крикнул он. Ответом ему был лишь издевательский смех.
Она не была в Китае. Она не была одной из тех людей, из которых ему пришлось выбирать.
Он слышал ее тихий, нежный голос, но в нем угадывался вопрос, которого он ждал.
— Маршалл… Почему?
С ее рук на ковер капала кровь. Она направлялась к креслу у окна, где он сидел, и ее босые ноги оставляли на ковре кровавые следы.
Она уже не стеснялась своих слез. До этих пор она не плакала в его присутствии, хотя он подозревал, что у нее было достаточно поводов для слез. Гордость не позволяла ей плакать, но сейчас гордости не было. Ее место заняла такая глубокая печаль, что ему казалось, будто она в ней утопает.
— Уходи, — тихо произнес он. — Ты не должна быть здесь.
— Я верила в тебя, — возразила она мягко. Слезы катились по ее щекам. — Правда. Я верила в тебя.
— В этом была твоя ошибка, Давина. Я тебя предупреждал.
Стоны его жертв на фоне каких-то криков смешались с голубым небом и солнечным светом, образуя его собственный мистический ад.
Но Давина обладала упорным характером. Она не отступала, даже когда терпела поражение. Когда она протянула к нему руки, он хотел предостеречь ее: если она к нему приблизится, она еще больше себя запачкает и станет самым страшным из всех его видений, от которых кровь стынет в жилах.
— Я верила в тебя, — без конца повторяла она. Неужели он должен добавить ее разочарование к списку своих грехов?
В каком-то дальнем уголке сознания, в котором он осознавал себя Маршаллом Россом, он понимал, что она не была реальностью. Что все его туманные видения всего лишь призраки, в которых материализовались его воспоминания. Питер, Мэтью, Ричард, Пол, Роджерс, Томас — все когда-то выглядели точно так же, какими он видел их сейчас. Он видел кровь, слышал их вопли и был свидетелем их агонии и смерти.
Всякий раз, когда один из них умирал, он сердцем чувствовал утрату, его душа чернела, дух падал. Он восхищался их мужеством и презирал себя за свою трусость. И тем не менее они все время возвращались и проверяли его, хохотали, когда он умолял их убить его.
Но он ни разу не видел такой Давину — ни ее кровь, ни ее слезы.
— Уходи, Давина.
Но призрак отказывался исчезать. Он приблизился к нему, и Маршалл увидел на коже тысячи крохотных уколов, из которых сочилась кровь.
— Неужели это сделал я? — беспомощно спросил он, протягивая руки, чтобы дотронуться до нее. Ощущение от прикосновения кончиков его пальцев в бесплотному призраку было легким, едва заметным, но в его памяти оно было теплым и живым. — Я тебя убиваю.
Она встала на колени и положила руку ему на бедро. Он почувствовал тепло от этого прикосновения даже через одежду, будто она пыталась согреть его своей душой, всем своим существом.
— Оставь меня, — приказал он, но его тон был мягким и нежным. Он и так уже причинил ей ало и не хотел, чтобы Давина страдала еще больше.
Она покачала головой, и уголки ее губ приподнялись в нежной улыбке.
— Господи, если бы я мог заставить тебя улыбаться дольше, чем одно мгновение, — прошептал он.
Она начала смеяться, а потом ее кожа неожиданно слезла с нее и просто соскользнула на пол. В считанные секунды Давина исчезла, а на ее месте оказалось отвратительное существо, совершенно на нее не похожее. С костей свисали клочья плоти, которые стали удлиняться и растягиваться до тех пор, пока не заслонили все поле его зрения. Ее улыбка превратилась в омерзительный оскал с острыми клыками вампира. Это чудовище, минуту назад одетое в платье Давины, размахивало руками перед его лицом, и он слышал, как хрустят кости.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
