сорвал его, залив подножие искрами, а сам, оставшись висеть на дереве в полнейшей темноте, завопил какую-то горделивую немецкую песню, под которую вскоре и свалился с гулким стуком на землю.
Сокóл, всё ещё державший поднятый стакан в руке, обратил наконец на него внимание и безжалостно добил.
Пошёл поднимать…
* * *
Утром друга было не добудиться (а может, он из принципа не вставал), и Сергей, накидав в сумку кой-какой жраки, поехал один. В этот раз он выехал раньше и ещё до восхода добрался до примеченного с вечера места. Русло реки здесь раздваивалось, была и быстрина и омутина, весь берег – ровный песчаный пляж. Несмотря на отсутствие солнца, было очень тепло, и он, начав бросать с берега, вскоре снял футболку и остался в одних плавках.
Слабый ветерок приятно щекотал волосы на груди и руках, босые пятки ощущали упругую мягкость песка, покалывающую прохладу воды, твердинки маленьких камушков.
«Как в детстве», – подумалось ему.
Да, похожую картину он и впрямь мог видеть в детстве. У бабушки, на реке, в жару, с удочкой… Но несмотря на то, что представшая перед ним картина была обычной, знакомой, восприятие её было почему-то новым: радостным и томящим.
Тонкое ощущение, далёкое и ускользающее, как горизонт, растянулось в нём. Ему вспомнилось как-то всё сразу: тёмная дорога сюда, первый, словно в полусне проведённый день, день второй, полный суеты и сумбура, но и полный свершений и радости тоже; он был уверен, что сегодняшний день будет столь же счастливым и пройдёт не менее ярко и полно…
Он раз за разом переживал свои воспоминания, всё больше и больше погружаясь в себя. Снаружи его руки забрасывали и подматывали приманку, а сам он кружился в каком-то обширном, дышащем свежестью и простором мире. И в этом мире тоже грело жаркое солнце, и пятки шлёпали по прохладной воде, и на леске билась рыба, но только там всё это было всегда, всегда! – до самого горизонта…
Мелкие рыбёшки прицеплялись к блесне, и руки подматывали их и снимали, и выпускали их обратно, а к нему в это время приходили всё более и более убедительные слова, и Елена наконец опускала глаза и кивала понуро головою. Солнце поднималось из-за деревьев, и губы улыбались солнцу, и глаза щурились, неспособные на него смотреть, а он сам в это время, помнится, продолжал начатый Краммом спор. И Крамм, скрестив руки на груди, обвинял русских в покорности и в воровстве, и ругал их «стадом», и учил их, что надо делать, а он легко и победоносно доказывал, что всё наоборот, что это европейцы – рабы, что это они все смирились, давно потерявши надежду… Где-то там, на реке, в далёкой и неслышной тишине проходили моторки с сидящими в них людьми, а его громкий голос опять и опять повторял свои вчерашние, но только всё более стройные и всё более правильные слова, такие, что, слушая их, он сам же гордился, как хорошо они теперь и как складно звучат, и с удивлением осознавал, что ещё никогда в жизни он так стройно о таких серьёзных вещах не высказывался. И Крамм защищался, отступал и сдувался, и, становясь совсем мелким и жалким, откуда-то сверху тоненько верещал, что всё равно русские виноваты, но его, и без того еле слышные слова, уже и совсем заглушались песней, только не той, медленно-грустной, похожей на затихающее дыхание песней о печали, а новой, быстрой, весёлой песней, похожей на гимн возбуждённой крови в висках.
Сергей настолько погрузился в эти мечтания, волнуясь из глубины мелкой и радостной дрожью, которая время от времени выходила на поверхность то в виде мурашек на коже, то в виде шепчущих что-то неслышное губ, что, когда до его ступней, стоявших в мелкой воде, вдруг докоснулась какая-то скользкая и холодная волна, он сначала подумал, что это прежняя тоска захотела захватить солнечный мир, и только потом понял, что мимо него, прямо по его ногам, проплыла здоровенная, десяти, наверное, килограммовая щука.
Разглядев, что это действительно так и что громадная рыбина вызывающе медленно уплывает от него вдоль самого берега, он занервничал, заторопился, захотел поскорее выбрать приманку, чтоб бросить её рыбе под нос, и сделал одно только резкое движение удилищем…
Щука мгновенно исчезла, не оставив после себя ничего.
Сергей огляделся и вытер ладонью лицо.
Почувствовал, что весь горит: солнце раскалило его кожу.
Он снял плавки и, зайдя в воду, сел на каменистую отмель, в холодный быстрый поток. И вдруг почувствовал, что окунулся весь в счастье. Из вездесущей жары, от которой, казалось, что невозможно укрыться, попал в маленький и холодный журчащий покой. На миг ему даже показалось, что он проснулся – настолько явно он увидел сразу весь мир: огромное чёрное пространство, в нём – маленькую голубую планету, на ней – зеркало моря с подвязанной к нему сверкающей ниткой реки, в этой реке – он сам. И тогда неудержимая дрожь прокатилась по его телу, и рот приоткрылся, чтобы запустить внутрь восторженный вздох.
Он сидел спиною к потоку и чувствовал, как холодные струи набегают на него, и ногами упирался в скользкие камни, иногда напрягаясь изо всех сил, чтоб не сорваться под сильным напором реки. Смотрел на покачивающиеся деревья, на жёлтую полоску песка, на золотое сияние, тысячами вспышек дрожавшее по волнам бесконечного, теряющегося в неразличимой дали простора. Прислушивался к суетливому девчоночьему журчанию струй, к горделивому щебету птичек, к убаюкивающему стрекоту насекомых. И ему почему-то казалось, что всё это – у него внутри! Что из тёмной, душной и сжатой коморки он превратился в сверкающий, холодный и в какую-то невидимую даль стремящийся мир.
Он, сам не замечая того, только лишь чувствовал, не пытаясь даже понять всё это умом. И он тихо и радостно улыбался своей застенчивой, непривыкшей улыбкой. И руками плюхал по воде и, погружая губы под воду, самозабвенно, по-мальчишечьи, булькал…
А потом он и вовсе погрузился с головой и, закрыв глаза, растворился в потоке, став жёлто-красной рябью струящегося за веками света, гулким, доносящимся словно из огромной сонной залы журчанием, успокоительным холодом снаружи, размеренным биением внутри… И мир летел… Всё летел и летел… Лишь изредка подправляя свой полёт лёгкими движениями пальцев.
Весь жаркий день он спал, ел, купался, кидал спиннинг, спорил с кем-то, каждый раз всё более и более важным. И всякий раз, когда вдруг по старой привычке его касалась холодная и скользкая грусть, в нём само собой воскресало ощущение
