лошадей и других млекопитающих. Такие «дзуды» могли положить конец кампании любого потенциального завоевателя[526]. Рассеянность коневодов по степи, смена времен года и капризы погоды означали, что армиям коневодов, дабы сохранять преимущество, нужно было действовать быстро и решительно.
Чингисхану приходилось управляться не только со своими воинами, но и с их семьями. Мужчины ехали впереди, в авангарде, а женщины присматривали за детьми и скотом. Чтобы вывести лагерь из-под удара, быстро переместив его вперед или назад, в зависимости от хода сражения, и так же эффективно управляться с повозками, стоянками и животными, женщины должны были быть ловкими наездницами. Иногда они даже участвовали в сражениях. Учитывая всю ответственность, что на них ложилась, женщины в монгольском обществе пользовались большим уважением. В отличие от своих сестер из обществ оседлых, монгольские женщины скакали бок о бок со своими мужьями и обсуждали с ними военные и политические стратегии[527]. Чингисхану нужно было мобилизовать не только мужчин, он должен был учитывать в своих планах и женщин. В победах монголов немалая заслуга принадлежит матери Чингисхана и его главной жене.
Чингисхан, ставший в годы бурной молодости жертвой предательства, железной рукой насаждал в своем окружении дисциплину. Другие степные вожди частенько прощали измену, даже неоднократную, но Чингисхан сурово наказывал за неисполнение приказов или неподчинение. Отряды, бежавшие от врага, пускались в расход, как и полководцы, не успевшие к сражению.
Чингисхан требовал личной преданности себе и своим целям. Ближайших соратников он называл «мои лошади», имея в виду их преданность, казавшуюся почти инстинктивной, а также их силу и мужество. Себя он считал жеребцом, который кусается и лягается, чтобы не дать табуну разбрестись. Старых вождей он отодвинул. Людей продвигал по службе сообразно их заслугам, так что отважные воины, происходившие из низкого или незнатного рода, могли претендовать на право командовать сыновьями прежних вождей[528].
Чингисхан урезал самые дорогостоящие привилегии своих соратников. Как и кидани, монголы любили совмещать военные походы с охотами. Для коротких кампаний недалеко от дома это не было проблемой. Но большие охоты во время длительных завоевательных походов, задуманных Чингисханом, грозили утомить и людей, и лошадей так, что они не смогли бы дать отпор неприятелю. «Я посылаю вас за высокие горы. Вам придется переходить вброд широкие реки, – предупреждал он своих солдат. – Вы должны щадить своих лошадей». Он приказывал командирам не позволять войскам гоняться за дикими животными и не устраивать загонных охот. «Охотьтесь умеренно. Это закон. Любой, кто нарушит закон, будет схвачен и избит»[529].
Проблему принятой у степняков верности клану Чингисхан решал, составляя свою армию из отрядов, сформированных из представителей разных народностей. Конечно, вопросы верности и самоидентификации всегда были больше связаны с политикой, чем с успокоительным мифом о кровном родстве, но Чингисхану удалось объединить веками враждовавшие друг с другом народы в симметрично устроенные боевые подразделения численностью в 100, 1000 и 10 000 человек. Разные монгольские племена – джалаиры, найманы, кереиты, татары и народ, к которому принадлежал сам Чингисхан, – все они стали теперь монголами[530]; это название больше не указывало на конкретный народ, оно относилось к государству, во главе которого стоял владыка мира. В качестве уступки своим сородичам он переименовал клан, к которому принадлежали его предки: теперь они именовались Борджигинами, и в большом монгольском государстве функционировали как царский род.
Чтобы сделать эти новые смешанные подразделения еще сговорчивей, он расселил их по военным колониям в дальних концах своей империи. Часть монгольского племени джалаиров, например, переселили в Ирак, а аланам, потомкам скифов, пришлось перебраться из родной кавказской степи в Пекин. Такая политика переселения лишала оккупированные народы всякой возможности взбунтоваться или даже сбежать, поскольку окружали их племена, которых они не знали и которым не доверяли. У старых вождей отобрали родовые пастбища, и Чингисхан вознаграждал или наказывал своих последователей, манипулируя доступом к тому, что было для них всего важнее: траве и воде. Отступники не могли просто раствориться на просторах степи в поисках пастбищ, потому что если бы попытались, то непременно столкнулись бы с соперничающей, лояльной Чингисхану группой, претендующей на тот же драгоценный зеленый участок.
Политику Чингисхана определяла его нетерпимость к любому соперничеству. Он два года преследовал злосчастного хорезмшаха не потому, что этот слабый противник представлял для него какую-то военную угрозу, но чтобы показать, что никто не может безнаказанно бросить вызов владыке мира. По той же причине его наследники впоследствии не давали житья кипчакам западных степей и Египта[531]. Притязания на высшую власть над миром заставляли его нападать на любого правителя, который уклонялся от уплаты дани, даже на китайских императоров Сун и халифа Багдада. С другой стороны, он оставил в покое мамлюкского султана Дели после того, как тот выплатил ему кругленькую сумму.
Избавленной от междоусобиц степи не суждено было увидеть игры в музыкальные стулья, которыми развлекался Северный Китай, где чжурчжэни сменяли киданей. Монгольская армия, в отличие от киданей, чжурчжэней и небесных тюрков, не стала перенимать китайскую культуру. Столица монголов осталась в Монголии. Чингисхан поощрял коневодов придерживаться традиций, повелевая им жить в юртах, а не в захваченных городах, и заниматься разведением скота, а не земледелием. Он понимал, что сила его империи зависит в первую очередь от лошади. В отличие от сельджуков, он не пытался заменить своих всадников солдатами-рабами, хотя и набирал отряды из оседлого населения, используя крестьян в качестве пушечного мяса. С помощью своей грозной военной машины Чингисхан создал величайшую империю, какую когда-либо знал мир. Но поскольку становым хребтом этой империи были коневоды, у нее имелись четкие экологические границы.
Империя травы
Территориальные амбиции Чингисхана и его наследников определяла среда обитания лошади. И монгольские вожди неявно признавали это, когда описывали свои военные цели с точки зрения потребности лошади в пространстве. Хан Джучи, сын Чингисхана, которому было поручено покорить кипчаков Восточной Европы, так изложил свой приказ: «[Мы] будем скакать от Хорезма до страны булгаров [на Волге] и столько, сколько хватит копыт монгольских коней». Баян, полководец, которого отправили завоевывать Китай, похвалялся: «Наши лошади выпьют воду Янцзы, и река пересохнет». Внук Хулагу предрекал: «От Азербайджана до врат Египта вся страна будет истоптана копытами монгольских лошадей». Послушать их, так это лошади, а не всадники, мечтали об империи травы[532].
Но кто бы ни испытывал жажду завоеваний – лошадь или владыка мира, считавший себя жеребцом во главе табуна, – многое в государственном устройстве Чингисхана свидетельствовало о настойчивой заботе о лошадях и о том,
