идеализированных и приукрашенных образов из ран львов, тигров и онагров льется кровь. Этот контраст между красотой и насилием – одна из двойственностей охоты; другая – ее роль как спорта и как упражнения в искусстве войны. Охота окончательно оформила глубокий культурный раскол между всадниками и крестьянами. Охота – одна из причин, по которой степные жители стали ездить верхом, превратив инстинктивное желание лошади спасаться бегством в любовь к преследованию. Крестьяне, напротив, старательно одомашнивали животных, которые когда-то были дичью, в том числе уток и гусей. Они боялись всадников, которые топтали их землю в погоне за крупной добычей группами по 500 или даже по 5000 человек. В известной китайской поэме эпохи Хань приводится классическое наставление, которое, возможно, с удовольствием цитировали мандарины, охоту не одобрявшие:
И вот,
Весь день напролет в седле,
Изнуряя душу и тело,
Загоняя лошадей, приводя в негодность повозки,
Растрачивая силы солдат,
Опустошая казну —
И отнюдь не щедрыми дарами!
Предаваясь своим развлечениям,
Не думая о простолюдинах,
Позабыв о государственных делах,
Помешавшись на пернатой дичи и зайцах;
Добродетельные правители так не поступают![495]
Степные вожди, завоевывавшие оседлые земли, не могли полностью игнорировать такие советы. Когда вождь брал на себя роль султана или императора, ему приходилось защищать подвластных ему теперь земледельцев от произвола охотников. Но еще ему нужно было занимать своих всадников охотой или войной. Кидани не пускали всадников в Китай и воевали с тюрками. Сельджуки безуспешно пытались занять туркменов нападениями на христиан, чтобы сохранить мир внутри страны. Газневиды и мамлюки Дели совершали набеги на Центральную Индию. Всем им, от Коньи до Пекина, приходилось балансировать, но власть их была хрупкой, потому что их соратники-коневоды так и норовили переметнуться на сторону очередного перспективного лидера. Удача могла изменить вождю так же быстро, как на охоте. Однажды охотник может стать добычей тигра. Пока ханы и султаны охотились, в Монголии разворачивались события, которые вскоре их самих превратят в добычу.
8
Куда доскачут копыта наших лошадей
Империя Чингисхана, 1206–1368 гг
Легенды о Шаньюе (1155–1215)
В иллюстрированной истории монголов, созданной намного позже описываемых событий, имеется рисунок, изображающий Чингисхана и его всадников у стен Пекина – в те времена город назывался Чжунду – «центральная столица». Чингисхан властно потрясает булавой перед главными городскими воротами[496]. На стенах, длина которых по периметру составляла почти 15 км, обороняющихся не видно. Конные лучники Чингисхана не смогли взять укрепления, но осадили город, рассчитывая, что голод вынудит его защитников сдаться, и громили колонны, посланные на подмогу осажденному гарнизону чжурчжэньским ханом. Чингисхан в нетерпении кружил вокруг стен, ожидая неизбежной капитуляции противника. И вот в один прекрасный день в июле 1215 г. оставшиеся в живых измученные голодом чжурчжэньские защитники города открыли главные ворота и вынесли победителям сокровища хана, чтобы те смогли осмотреть и пересчитать их. Как только Чингисхан убедился, что золото, серебро, парча и атлас достались ему в целости и сохранности, он развернул коня и ускакал на свое родное пастбище в долине Орхон, за 1600 км к северу[497].
Взяв Пекин и немедленно вернувшись в долину Орхона, Чингисхан следовал методике своих предшественников, совершавших набеги на Северный Китай: хунну, тюрков, киданей и чжурчжэней. Современники, вероятно, рассматривали это событие как очередной эпизод в цепи подобных вторжений. Вряд ли кто-то мог тогда предвидеть, какой переворот произведет Чингисхан в жизни степных и оседлых народов, как и то, что к моменту своей смерти он построит самую большую сухопутную империю из всех, что видел мир. От уже ставших к тому времени легендарными шаньюев хунну, великих ханов небесных тюрков, киданей и чжурчжэней Чингисхана отличало то, насколько тщательно он изучал их победы и поражения, а также дисциплинированность, с которой он применял полученные уроки. Чингисхан использовал конную силу степи так, как никому до него не удавалось.
За 25 лет до осады Пекина кровные враги и соперники будущего Чингисхана, который тогда носил имя Темучин, превратили его в изгоя, который, чтобы выжить, охотился в степи на сурков. У него не было даже коня. Род Темучина, видный монгольский клан, стал слишком могущественным, и это не понравилось чжурчжэньскому хану в Пекине, который поддерживал мир на своей северной границе посредством политики «разделяй и властвуй». Чжурчжэньский хан Улу подстрекал соседний народ татар[498] ослабить клан Темучина. Татары отравили отца Темучина, а его матери с малыми детьми пришлось бежать в единственной запряженной волами телеге. Первым воинским подвигом Темучина – как и многих степных вождей до и после него – стала кража лошади. Бóльшую часть юности он занимался угоном скота, заработав себе репутацию человека толкового и бесстрашного[499].
Стыд, гордость, жажда мести и ум побудили Темучина разобраться в том, кто стоял за унижением его семьи. В те времена у монголов еще не было письменности, но по степи бродили певцы и сказители: скотоводы привечали их в своих шатрах, кормили и давали постель в обмен на вечернее развлечение. Степные сказители аккомпанировали себе не на арфе, как певцы Гомера, а на морин хууре, смычковом музыкальном инструменте, головка грифа которого традиционно изготавливалась в виде конской головы, а две струны сплетались из тщательно отобранных конских волос: одна из волос из хвоста жеребца, другая – из хвоста кобылы. Звук «мужской» струны напоминал басовые ноты галопа, а звук струны «женской» был похож на ржание коня. На основе этих песен у Темучина, вероятно, и складывалось понимание истории и политики степи.
Во времена дедов Темучина верховный хан киданей, живший в блеске и роскоши далеких китайских дворцов, не делился своими богатствами с подданными-коневодами и игнорировал просьбы своей киданьской родни поехать на охоту в степь. Армия всадников покинула его; чжурчжэни, один из подвластных ему народов, напали на него и взяли в плен.
Чжурчжэни пришли из Восточной Маньчжурии, и, в отличие от киданей и других народов Монголии, им не приходилось кочевать в поисках воды и травы. Их родные места покрывали густые леса. Чжурчжэни вырубали деревья, чтобы разводить животных для прибыльной торговли лошадьми[500]. Честолюбивый хан Агуда поначалу продавал чжурчжэньских лошадей киданям, но в 1117 г. он вступил в тайные переговоры о поставках лошадей с династией, правившей китайской империей Сун к югу от Желтой реки. Чжурчжэни отправляли лошадей в Ханчжоу морем, чтобы не привлекать внимания киданей,
