промежутки к стене примыкали крепостные сооружения; всего их было 36. Они служили сторожевыми башнями и казармами, где могла разместиться 30-тысячная армия, в том числе конница. Сложная гидравлическая система, частью которой была дамба в 1,2 км шириной, обеспечивала крепости проточной водой. Это было удивительное сооружение – такое же внушительное, как Великая Китайская стена, способное затмить собой и Адрианов вал, и римский лимес в Германии[460]. Считается, что Горганская стена, руины которой сохранились до наших дней, была построена в V в. иранским шахом Перозом для защиты от набегов хунну. Возможно, за 1000 лет до него Кир Великий тоже строил стену для защиты от скифов.
Стена служила границей, разделяющей две экосистемы. К югу от нее плакучие ивы купали ветви в быстрых водах реки Горган. На южном берегу на орошаемых дождями землях росли пшеница, хлопок и даже дубовые рощицы. К северу от стены простиралась степь, поросшая солеросом – сочной травой, богатой селеном. Основной формой землепользования в степи было скотоводство[461][462]. Позднее исламская историческая традиция восхищалась величественными руинами Горганской стены, приписывая ее строительство Александру Македонскому, одному из пророков Божьих, который якобы этой стеной преградил путь полчищам Гога и Магога.
Те мусульманские историки позабыли, кто строил Горганскую стену и, что еще важнее, зачем ее строили. В VIII и IX вв. багдадские халифы, опираясь на могущественных пограничных эмиров, раздвигали пределы своей империи все дальше в степь, что на некоторое время избавило их от необходимости возводить на границе с нею прочный заградительный барьер. В Китае, напротив, сменяющие друг друга династии достраивали и укрепляли Великую стену. Даже кидани и чжурчжэни сохраняли ее, чтобы отделить степь от оседлых земель. Великая стена стала символом способности китайцев отгородиться от степных народов, хотя удавалось им это, скорее, в виде исключения. Когда на границах халифата замаячила угроза новых нашествий из степи, халифам жестоко аукнулось отсутствие заградительного барьера. Незавидное отличие Ирана и Западной Азии в целом от других великих колыбелей азиатской цивилизации, Китая и Индии, заключалось в том, что степные, засушливые, благоприятные для лошадей зоны встречались в Западном Афганистане, Азербайджане, Армении, Грузии и Ираке повсеместно[463]. Здешние щедрые пастбища и даже малопригодные для выпаса пустынные зоны привлекали скотоводов еще во времена скифов. Теперь же степные всадники, оставив китайское пограничье, открыли для себя эти пастбища и потянулись в Иран – сначала тонкой струйкой, а затем широким потоком.
Одна из таких миграций началась, когда кидани прогнали тюрков из Монголии и, собрав 300-тысячную армию, заставили их уйти даже из Кашгара, который отстоит от Пекина на 4000 км. В Центральной Азии, на территории современного Кыргызстана, одному тюркскому племени удалось основать новую империю, столицей которой стал город Баласагун. Другим группам тюркских коневодов пришлось бежать дальше, в Иран. Шли они почти всегда с севера на юг и с востока на запад, поскольку самые большие пастбища располагались на севере и на востоке (обеспечивая тамошние народы конной мощью), а беженцев манили богатства Ирана[464]. Новые оседлые соседи тюрков испытывали ту же потребность в степных лошадях, что и Китай, чем обеспечивали коневодам такие же возможности, какими они пользовались при Тан.
Тюрки попадали в Иран как элитными рабами, так и свободными людьми. Багдадские халифы и их пограничные эмиры брали молодых коневодов на службу в качестве солдат-рабов[465]. В дополнение к навыкам верховой езды, приобретенным еще в пастушеском детстве, их обучали стрельбе из лука и владению мечом. Способные претенденты получали дополнительное образование в области литературы и искусств, что со временем позволяло им занимать высокие посты в армии и при дворе. Но название их социального класса – мамлюки, что означает «принадлежащие», – напоминало, что происходят они из рабов. Мамлюки не теряли связей со степью и часто набирали в свои полки родичей. Мамлюк, служивший могущественному покровителю, мог обеспечить родне его благосклонность, торговые привилегии, хорошие пастбища и помощь в случае голода. Обладая нужными связями, мамлюк мог поселить свой клан на землях, дарованных ему в обмен на службу. И, как это уже было в танском Китае, в военную элиту проникала степная политика, а лояльность мамлюков багдадскому халифу и пограничным эмирам постепенно размывалась.
Новая возможность попасть в Иран открылась степнякам, когда пограничные эмиры стали брать их на службу целыми кланами. В обмен на защиту того или иного участка границы от еще более враждебных коневодов кланы получали в свое распоряжение пастбища. Этим путем в страну стали стекаться массы тюркоязычных, а не только немногочисленные элитные воины-мамлюки. Многих переселенцев, по сути беженцев, толкала в путь жестокая нужда. Племя лишалось стада из-за засухи или холода и пускалось искать спасения в более плодородной местности. Одновременно с расселением шел процесс аккультурации. Мамлюков воспитывали в исламе, и свободные степные всадники тоже постепенно отказывались от своих буддистских, манихейских или христианских традиций, принимая новую религию. Становясь частью большой мусульманской общины, они вдруг понимали, что, как только перейдут через осыпающуюся Горганскую стену и попадут в Иран, дальше их уже до самого Средиземного моря ничто не остановит. Новообращенных всадников стали называть туркменами; этот этноним отличал их от оседлых тюркоязычных мусульман[466].
В 1035 г. туркменский вождь из клана сельджуков по имени Арслан Исраил обратился к Масуду, правителю Восточного Ирана, или Хорасана, с просьбой разрешить ему пасти свои стада к югу от Горганской стены:
Нас четыре тысячи семей. Если будет повеление, пусть государь позволит нам перейти реку [Джейхун] и устроить свою родину в Хорасане. Ему от нас будет покойно, и области его от нас будет изобилие, так как мы люди степные и имеем много баранов. Да и войска его от нас прибавится[467][468].
Масуд быстро пожалел, что принял этих гостей. Туркмены, десятилетиями кочевавшие по безлюдной северной степи, никогда не жили в тесном соседстве с оседлыми народами[469]. Они немедленно принялись разорять предместья обнесенных стенами городов, позволяя своим стадам вытаптывать посевы и мешая ремонту ирригационных сооружений, от которых зависела сама жизнь оседлых людей. Летописец сетовал: «Разорился тот край, как растрепанные локоны прекрасных и заплаканные глаза любимых, когда опустел от выпаса стад [туркмен]»[470]. После того как многочисленные карательные экспедиции против сельджуков так и не смогли призвать их к порядку, Масуд, дабы сокрушить непокорных всадников, сам выступил в поход во главе армии в 100 000 мамлюков, усилив ее индийскими слонами. Сельджукские лучники на своих резвых конях громили неповоротливых тяжеловооруженных хорасанских всадников, которые не могли даже приблизиться к
