династию, и их степных союзников, а соперничающие конные державы погрузили Северный Китай в анархию. Повернувшись к степи спиной, преемники Тан бросили все силы на то, чтобы восстановить империю. Танцующих лошадей распределили по пограничным военным частям, на подмогу обычным боевым коням. Узнать их, однако, можно было – при звуках военной музыки они так и норовили пуститься в пляс[420].
Потрясения, вызванные падением Тан, прокатились по всей Азии. Тибетцы спустились со своих морозных плато и заняли в Центральной Азии место, оставленное отступившими китайцами. Другие племена степных коневодов, потеряв огромный танский рынок, на котором они предлагали свои услуги, либо устремились вглубь Китая в поисках покупателей и добычи, либо, спасаясь от тибетцев, подались на запад пытать счастья в Индии, Иране, Анатолии и Восточной Европе. Они искали новые земли, чтобы грабить, новые царства, чтобы править, и новые рынки, чтобы торговать.
7
В погоне за властью
Евразия, 900–1200 гг
Нешуточное развлечение
В результате потрясений, последовавших за крушением империи Тан, коневодческие народы лишились и прибыльных рынков, и протекции. Хуже того, пастбища предков пришлось уступить конкурентам. И тогда в поисках лучшей доли одни отправились вглубь Китая, другие подались на запад.
Куда бы они ни шли, они охотились. Даже если в вынужденном изгнании коневоды лишались своих стад, лошади, сколько бы их ни оставалось, позволяли им продержаться еще несколько месяцев, охотясь на быстроногих антилоп и онагров, которые десятками тысяч паслись в степи. Решая, куда двигаться дальше, всадники принимали во внимание не только наличие травы, но и обилие дичи. И даже когда их странствия заканчивались, охотиться они не переставали.
Охотиться опаснее, чем пасти скот. Крупные животные – лоси и медведи – могли броситься на преследователей. Кошачьи хищники – тигры и львы, прячущиеся в высокой траве, прыгали на спины неосторожных лошадей. Опасности конной охоты укрепляли связь лошади и седока. Не менее прочные связи возникали и между охотниками, и охота становилась их страстью.
Герои «Книги деда Коркута», тюркского степного эпоса, датируемого Х в., ни о чем другом и не думали. «Выслушайте мое слово, беки! – говорит один из них. – От долгого лежания заболел наш бок; от долгого стояния иссох наш стан. Пойдемте, беки, устроим охоту, станем поднимать птиц, станем поражать ланей и диких коз»[421][422]. Чем дольше охота, тем она лучше. Поэтому те джигиты отправились на семидневную охоту. В другом месте говорится, что, когда 360 храбрых мужей отправлялись на охоту, они уходили на долгие месяцы[423]. Они могли себе это позволить, потому что жизнью лагеря заправляли женщины и дети, которые присматривали за стадами, шесть раз в день доили кобыл, принимали жеребят и холостили жеребцов[424]. Мужчинам заняться было нечем – это отметил и Марко Поло, посетивший степь в XIII в.[425]
Собираясь на большую охоту, местный хан посылал вперед людей, чтобы те подготовили место для лагеря на берегу реки или в лесу, где пряталась дичь. Охотничьи угодья могли находиться в нескольких днях пути от дома, поэтому с собой мужчины брали шатры, где могли укрыться. Добравшись до места, одни ставили их на высоких шестах, другие готовили котлы и вертела в расчете на будущую добычу. Перебродившее кобылье молоко и красное вино, а также чистую холодную воду для питья охотники привозили с собой в кувшинах. Чем тщательней готовились к охоте и чем больше охотников откликалось на приглашение, тем большей славой покрывал себя организовавший охоту хан.
Вставали охотники с рассветом, и впереди их ждал целый день в седле. «Книга деда Коркута» описывает невероятной красоты пейзаж, раскидывавшийся перед ними, с горами «темными, с прекрасными склонами». Всадникам и лошадям кружили головы запахи диких цветов, распускающихся под первыми лучами солнца.
Когда солнце поднималось высоко, охотники принимались выслеживать дичь, и мирная тишина взрывалась лавиной звуков. Собаки, почуяв запах добычи, заходились бешеным лаем. Всадники, ослепленные пылью, поднятой лошадиными копытами, во всю мочь скакали вслед за псами.
Чтобы сберечь стрелы и похвалиться скоростью своих коней, охотники часто ловили добычу при помощи аркана. Герой «Книги деда Коркута» Бекиль ловил козлов, набрасывая им на шею свой лук. Если животное оказывалось слишком тощим, он довольствовался тем, что проделывал ему отверстие в ухе, чтобы товарищи знали, что это Бекиль его поймал. Если же козел был жирным, он перерезал ему горло, перекидывал через седло и вез в лагерь[426].
Бывало, что богатые ханы охотились с прирученными гепардами, которые послушно сидели на крупе лошади позади всадника. Большие кошки и лошади – извечные враги, но охотничьи кони научились не бояться кошачьих. Заметив добычу, гепард соскакивал с чепрака и мчался по степи за антилопой или онагром. Лошадь, несущая охотника, следовала за ним, впечатывая копыта в землю. Поэт Асади Туси сравнивал гепардов, атакующих антилоп, с разбойниками, нападающими на караван[427]. Охота с гепардами сочетала в себе азарт погони за добычей и бешеной скачки с препятствиями.
Кроме гончих псов и больших кошек, всадники брали с собой на охоту великолепных соколов, которые гордо восседали у них на предплечьях, защищенных толстыми рукавами от жесткого хвата хищной птицы. С соколами охотились на перелетных гусей – непростую цель даже для самых зорких лучников[428]. Но крупные хищные птицы могли добыть для своего хозяина даже антилопу.
Охота на крупную и опасную дичь была делом рискованным, однако всадников это не останавливало. «Не всегда на шакала охотник, поверь, набредет, а иной угодит прямо к хищному тигру в живот», – писал Саади Ширази[429][430]. Особенно опасным, но желанным трофеем был лось-самец. В брачный период это могучее животное обзаводится целым гаремом самок, а жуткий рев, который он издает, разносится на многие километры вокруг. Охотник подъезжал поближе к лосю, прикрываясь лосиной головой, и имитировал брачный призыв самца, приводя того в ярость. Быстрый и мощный, с огромными рогами, лось бросался в атаку и мог убить охотника, если тот не успевал быстро и точно нацелить свой лук. Охотники научились уходить от нападения и, развернувшись назад в седле, выпускать стрелы в преследующее их животное. Сохраняя дистанцию между собой и целью, всадник получал шанс завалить зверя. Этот же прием, применяемый в бою, назывался «парфянским выстрелом». Выражение заставляет вспомнить о древнем иранском царстве и его войнах с Римом, но выстрел назад практиковался всеми степными народами и был смертельно опасен для тех, в
